Розы на снегу
Шрифт:
Перестрелка продолжалась добрых минут двадцать. Но вот в землянку командира роты вошла худая, оборванная женщина в сопровождении красноармейца.
— Кто вы? — удивленно спросил старший лейтенант.
— Зайцева я, из группы партизан, направленных в советский тыл.
Старший лейтенант обошел Евдокию Васильевну вокруг, точно не веря, что перед ним живой человек, и также удивленно сказал:
— Долго тебе, бабушка, на роду жить написано, коли из-под такого огня до меня добралась.
Иван Жилин
ОНА
Надежда Туганова с подругами ждала отхода поезда. В вагон электрички вошел человек в модном светло-коричневом пальто.
— Ишь как уставился, — шепнула Лена. — Это на тебя.
— С чего ты взяла? — смутилась Туганова.
На следующий день незнакомец снова появился в вагоне и опять стал поглядывать на подруг. Лена рассмеялась:
— Ишь зенки пялит. Наверное, влюбился в Надюшку. Ей-богу, влюбился.
А спустя некоторое время в обед прибежала Лена и говорит:
— Надя, тебе, наверное, квартиру дадут… Был у меня инструктор райисполкома. Представляешь, это тот самый, что ездил с нами в электричке! Интересовался, как ты живешь, как одеваешься, какая семья, когда домой возвращаешься. Хочет поговорить с тобой.
Туганова насторожилась: «Зачем ему знать, как я одета и когда приезжаю домой? Что-то здесь не то». Всю дорогу в электричке она сидела как на иголках, то и дело поглядывала на дверь. Ждала странного незнакомца, но он не появился. Доехав до станции Тосно, Надя успокоилась, как всегда, торопливо распрощалась с подругами и по затемненной вечерней улице побежала домой. У самого дома ее вдруг окликнули. Подошел человек. Это был он, «тот самый». Тихо спросил:
— Вы узнаете меня?
Надежда Туганова.
Похолодев от страха, Туганова с трудом произнесла:
— Нет… А вам кого?
— Надю Туганову, — все также приглушенно ответил незнакомец.
— Ошиблись… Я — Люба, ее сестра, — сама не зная почему, схитрила Туганова. — А Надежда осталась в Ленинграде, будет дома только через три дня. Заходите.
— Она тоже носит красный плащ?
— Да, мы вместе покупали. — Надя ощущала дыхание незнакомого человека. Подавшись вперед, он старался рассмотреть в темноте лицо женщины. Чувствуя, что вся дрожит и силы ее покидают, Туганова заторопилась: — Ну, мне пора. До свидания.
Стараясь сдержать шаг, Надя направилась к своему подъезду. Войдя в парадную, бросилась бежать, и сама не помнит, как влетела в комнату. Сердце бешено колотилось. Ноги подкосились, и она рухнула на диван. Так, не раздеваясь, Надежда пролежала несколько минут. Медленно возвращались силы, и так же медленно приходило ощущение того, что она дома и что ей уже ничто не грозит.
В квартире было тихо. Сбросив туфли, Надя подобрала под себя ноги, прислонилась к стене. Откуда-то из темноты тотчас выплыло лицо незнакомца: «Кто? — спрашивала себя Туганова. — Где я могла видеть его?» И вдруг Надежда вздрогнула. «Шрам. На лице шрам. Конечно, это же — он». Возникнув из той же темноты, словно кадры
Наде едва исполнилось в то лето четырнадцать. Горько плакала она, провожая на фронт старших братьев. А потом мимо дома Тугановых, опустив головы, шли молчаливые бойцы. Они отступали. Это было непонятно и жутко.
Однажды утром Надя услышала отчаянный лай собак. Бросилась к окну. На улице увидела чужих солдат… С их появлением исчезло все, что делало жизнь радостной и счастливой. Исчезла и улыбка у отца, которую так любила Надя. А вскоре он стал уходить по вечерам, возвращался лишь на рассвете. Мать не спала в такие ночи, сидела у окна и плакала.
Как-то поздно вечером отец привел с собой в дом Серегу Гущева. Серега появился в поселке незадолго перед приходом гитлеровцев и поселился в бане Тугановых в конце огорода. Ходил он по улицам в старых больших галошах, в изодранной фуфайке, перехваченной грубой веревкой, и пел. Что он пел, разобрать было трудно. Говорил быстро, заикаясь, нес несусветную чепуху. Взрослые считали Гущева душевнобольным, жалели, давали еду, ребятишки же дразнили его, называли цыганом-дурачком.
В тот вечер Надя не спала. Отец с Гущевым ужинали. И вдруг девочка услышала, как в комнате, не торопясь, приглушенным, но совершенно нормальным голосом заговорил он, Серега-дурачок.
— Вам, товарищ Туганов, нужно уходить в лес. Рисковать сейчас, не выполнив задания, не имеем права. С нас спрос иной. Затем и оставлены здесь.
— Ясно, — также глухо ответил отец. — Когда уходить?
— Завтра ночью.
Проводив Гущева, отец вернулся в дом.
— Так-то, мать, — ласково произнес он. — Береги ребятишек. Ну, а мое дело, сама понимаешь…
Надя слышала, как мать тихо-тихо шепотом ответила ему:
— Понимаю, Ваня.
Отец не успел уйти. Рано утром, когда все еще спали, в дом ворвались гитлеровцы: пятеро солдат, командир отряда карателей фон Брем и предатель Терехов.
Ивана Туганова, разутого, в нижней рубашке и кальсонах, вытолкали во двор, по снегу подвели к бане и расстреляли. Он упал без единого слова, крика, стона. На крыльце, прижавшись к матери и Наде, стояли Люба, Вера и Яша. Онемевшие от страха, глазами, полными слез, смотрели они на убийц. Фон Брем остановился и плеткой ткнул в сторону Нади:
— Взять! Тэриков, взять!
Рванулась вперед Мария Сидоровна, закричала:
— Не дам! Помилуйте! Она же ребенок!
Терехов, грубо оттолкнув мать, выволок Надю на улицу.
Туганову отправили в лагерь. До самой весны она работала на заготовке леса, колола камень для строительства дорог, грузила снаряды в вагоны. Кормили в лагере арестованных баландой, стать загоняли в бывший скотный двор.
По ночам в сарай врывались пьяные охранники. Они освещали лица спящих карманными фонариками и тех, кто был здоровей и красивей, уводили. Возвращались девушки покрытые синяками, с застывшими взглядами обезумевших глаз. Иные совсем не возвращались.
Однажды вечером забрали и Надю Туганову. Солдат в очках притащил ее за руку к бане и втолкнул туда. Сквозь белые клубы пара Надя увидела парившегося офицера.