Розы для полюса
Шрифт:
– Поспешим, командир. Надо успеть, - строго сказала она, протягивая руку и даже не представляясь.
– Постараемся, - пообещал Антохин и, нисколько не обидевшись на сухость тона, подумал: "Такая поможет".
Случай действительно оказался трудный. Пока роженица стонала и билась за перегородкой, в кают-компании зимовки сидел и кусал губы молоденький, похожий на мальчишку радист, которому впервые предстояло стать отцом и который, конечно же, и в мыслях не держал, что это будет связано с такими переживаниями. Впрочем, переживал не один он - волновалась вся зимовка.
Две женщины - весь
Собрались в кают-компании и мужчины. Те, кто был свободен от вахт, мерили шагами тесное помещение, нервно курили и, мучительно сознавая свое бессилие, сочувственно поглядывали на молоденького радиста, который, казалось, окаменел от напряжения.
Даже те, кто стоял на вахте, улучив момент, забегали сюда, но, так и не узнав ничего нового, лишь вздохнув заодно с другими, убегали к рабочим местам.
Волнение, естественно, передалось и экипажу Антохина. Люди на зимовке посторонние, авиаторы забыли обо всех своих делах и обо всем на свете, прониклись сочувствием к роженице и бледному радисту, а более всего желали, чтобы доставленный ими врач сделал все как надо, и для этого готовы были каждую минуту выполнить любое распоряжение.
Все кончилось спустя четыре часа, пролетевших неестественно быстро. Из комнаты внезапно стихшей роженицы - эта неожиданная тишина всех еще больше насторожила - вышла врач. Она устало опустилась на свободный стул, сдернула марлю с лица, оно оказалось мокрым, красным и растерянно-добрым. Антохин удивился этой перемене, от прежней строгости и злости и следа не осталось.
Переведя дух, врач спросила:
– Кто здесь муж?
Радист испуганно посмотрел на врача, отчаянно хрустнул побелевшими пальцами и робко поднялся.
– Должно быть, есть у вас там рука, - она ткнула пальцем в потолок и устало добавила: - Девочка и мать живы.
Все вокруг принялись благодарить доктора и обрадованно заулыбались, один лишь радист, как и до этого, оставался окаменевшим, только лицо его пошло красными пятнами, будто начало постепенно оттаивать.
Тут Антохин вспомнил про оставленные в самолете розы и сильно испугался: померзли. Он бросился к самолету, поняв, что больше тут не нужен. Тревога его оказалась напрасной: механик догадался прикрыть букет шерстяным свитером. Антохин обрадовался, схватил цветы и побежал обратно,
На крыльце он понял, что отдаст розы врачу и роженице. Иначе сейчас поступить нельзя. "А как же они?" - Антохин выхватил из букета несколько роз и, наколов ладонь, торопливо сунул за полу куртки.
Розы для роженицы приняла одна из зимовщиц, тут же скрывшаяся в комнате, куда никому, включая и счастливого теперь радиста, пока еще входить не разрешалось. Врачу же Антохин преподнес цветы торжественно и церемонно, поцеловав руку. Врач смутилась, растерянно бормотала какие-то слова. Лишь глаза ее счастливо и победно сияли. И это смущение, и растерянность, и счастливо сияющие глаза опять преобразили ее внешность настолько, что Антохин снова поразился и не пожалел, что отдал розы.
Врач осталась на Безымянном, Антохину же по радио приказали дозаправиться и продолжать полет на полюс.
К вечеру Антохин был на дрейфующей льдине. Помимо оборудования, он доставил письма, газеты и журналы, новые кинофильмы. И три не очень свежие и помятые розы.
Пока обрадованные полярники - самолет с Большой земли для них всегда огромная радость - читали письма и распаковывали посылки, Антохин, стараясь не привлекать внимания, поставил розы в кают-компании. В прозрачном стакане они смотрелись хорошо, хотя и заметно было, что привяли и помялись, но своего звучного цвета, составлявшего главную прелесть, не утратили.
Первым заметил цветы начальник станции Шаронов, большой и скуповатый на эмоции человек. Взглянув на стакан с розами, он вздрогнул, глаза его расширились - откуда такая невидаль!
– потом обрадованно улыбнулся, подошел, наклонился и шумно вдохнул не сильный, но все еще ощутимый аромат.
– Ну, Миша, ну, друг, - обернулся он к Антохину, широко раскинул руки и, по-медвежьи облапив его, расцеловал, выдохнув благодарно: - Спасибо. Спасибо тебе. Спасибо, - в третий раз сказал Шаронов.
Тут и другие полярники заметили цветы. Послышались удивленные и восторженные восклицания. Один за другим подходили они к розам и благоговейно вдыхали их аромат. Потом начали шумно обсуждать, как подольше сохранить цветы. Кто-то вспомнил, что в этих случаях подмешивают в воду аспирин. Тут же вызвался доброволец бежать к доктору, взять у него таблетки. Доктор явился сам. Он не знал, помогает ли цветам аспирин, этому его не учили. Полярники все равно потребовали подсыпать в стакан аспирину, и доктор растер таблетки.
Кому-то показалось, что этого мало, и он упрекнул доктора в скупости. Тот ответил, что это, может быть, как раз такой случай, когда чем меньше, тем лучше.
Все делалось оживленно, весело, с той мерой удовольствия, которая радует людей.
Экипаж Антохина целую неделю доставлял все необходимое для долгой и тяжелой зимовки. Ежедневно приходилось летать в Певек за грузами и возвращаться обратно. И каждый раз, заходя в кают-компанию, Антохин видел, как бережно ухаживают полярники за розами.
А однажды он услышал разговор двух полярников, не заметивших его присутствия. Один сказал:
– Поскупился наш Миша целый букет привезти.
– Какая разница, - возразил другой, - букет или три розы. Главное, понимаешь, розы на полюсе! Живые и пахнут. А еще главнее - человек помнит, о чем тут душа тоскует. Ведь сколько месяцев перед глазами лед и лед. Я уж и забыл, как растет трава, как деревья на ветру качаются, как лес шумит. А увидел эти розы и вспомнил. И дом и родных будто ближе ощутил...
Полярники замолчали. Антохин хотел было шагнуть из тамбура на свет и объяснить, кому и при каких обстоятельствах он раздарил розы. Тут опять заговорил первый полярник:
– Ты думаешь, Антохин три розы захватил? Ручаюсь, у него букет был. Наверняка по дороге все раздарил. Сколько сердец в Арктике отогрел! Где только такие розы выкопал?
– Да уж выкопал, - отозвался другой полярник и признался: - Впервые этакие вижу.
Антохин понял, что ничего объяснять не нужно, и, смущенный, покрасневший, тихонько вышел.