Рожденные ползать
Шрифт:
Шувалов помолчал немного, медленно открыл дверь и уже очень серьезно добавил:
— Я понял, в чем разница между твоим пониманием, что такое любовь и моим. В моем представлении — это падение, пусть очень сладкое, но падение. В твоем — это взлет. Я тоже хочу научиться летать. Пожалуйста, не прогоняй меня!
Дверь за Славкой захлопнулась, давно затихли его шаги на лестнице, а Наташа все еще стояла неподвижно, прислонившись лбом к дверному косяку.
— А я хочу падать и каждый день умирать, обнимая тебя. Каждый день, каждую минуту. Мне не нужны крылья.
Шувалов вошел в помещение гарнизонного военторга, где, как обычно, в очереди, в ожидании возможных дефицитов, изнывал от безделья десяток постоянных клиенток. Славка подошел к ним поближе и несколько раз громко кашлянул, привлекая к себе внимание. Женщины, прервали обсуждение старых всем давно уже известных новостей и вопросительно повернулись к офицеру.
— Ну, что стоим? — начал тот бодрым голосом. — Будете меня поздравлять или как?
— С чем? — раздалось сразу несколько заинтересованных голосов.
— Как, с чем? Разве вы не знаете, что я сделал предложение Яковлевой Наталье Андреевне, и она осчастливила меня согласием. Скоро — свадьба. Сама она — скромная, может не признаться, а я человек прямой, мне скрывать от народа нечего. Белый хлеб есть? — обратился он к продавщице. — Свежий? Нет, тогда не надо.
Ранним утром в Дурасовке приземлился грузовой Ил-76, раскрашенный в бело-голубые цвета. На его борту красовалась надпись «Аэрофлот». В корме мирного транспортника торчала спаренная артиллерийская установка. Через остекление кабины кормового стрелка был виден сосредоточенно жующий прапорщик. В одной руке он держал половинку батона, в другой бутылку молока.
Ил-76 прилетел за нами. Сегодня полк убывал на учения в Белоруссию на полигон Лунинец. Порядок был обычный: стаскиваем свои самолеты на ЦЗ, откуда они уйдут своим ходом (точнее летом), после этого техсостав набивает грузовой борт своим барахлом до потолка и тащится следом.
Моя 20-ка была готова к буксировке, я ждал только тягач. Наконец на рулежке появился топливозаправщик, призванный сегодня выполнять эту функцию. На повышенной скорости машина сделала лихой разворот, но вместо того, чтобы затормозить, почему-то проскочила вперед еще метров на сто. Потом начала сдавать назад, двигаясь какими-то странными рывками. Что это с водилой, подумал я, пьяный что ли?
Заправщик между тем приближался и не успел я даже открыть рот, как машина с лязгом ударилась задним бампером о буксировочное водило, так, что задрожал весь мой самолет. Из кабины вылез водитель.
— Ты что боец, с ума сошел? Или тормозить не умеешь? — не выдержал я. — Чуть водило, пополам не сломал!
Белобрысый щуплый солдатик смущенно улыбнулся и промычал в ответ что-то неразборчивое. Теперь я узнал его. Это был тот самый водитель, который порвал мне зимой трос на укрытии и чуть не угробил меня самого.
— А, это опять ты, убийца! По мою душу приехал? — беззлобно, как старого друга, поприветствовал я его.
В ответ тот опять лишь молча улыбнулся.
Я забрался в кабину и уселся на сидение, обтянутое потертым дерматином. В машине сильно пахло бензином. Руль был обмотан красной изолентой. Поперек зеркала заднего вида шла поперечная трещина. На приборной панели рядом с бардачком красовалась нацарапанная надпись — «ДМБ-79». Этими буквами, сокращением от слова «демобилизация», было исписано в армии все: от алюминиевых ложек до туалетных стен. Я поморщился, хотя и мне это слово не чужое, но, чтобы писать его на стенах… Увольте, до такого я никогда не дойду!
Заправщик тронулся и потащил за собой мой самолет. Машина опять пошла как-то неровно, рывками. Я уже хотел поинтересоваться, в чем дело, но в этот момент тягач набрал скорость и пошел, наконец, плавно и размеренно. Ладно, черт с ним, подумал я, и только спросил:
— Батальон рулежку ремонтирует — надо в объезд. Знаешь?
Водитель кивнул головой в подтверждение.
Я отвернулся и стал смотреть в окно. По одну сторону от машины расстилалось поле, заросшее травой, посреди которого, как скифские курганы возвышались укрытия нашей эскадрильи. По другую, стоял стеной густой еловый лес. Однако окружающая природа меня сейчас мало интересовала. Мои мысли вертелись вокруг вчерашнего происшествия.
Пару дней назад батальон обеспечения решил подремонтировать магистральную рулежку между второй эскадрильей и ЦЗ. Теперь нам пришлось буксировать свои самолеты в объезд мимо стоянок братского полка. Я благополучно притащил свою 20-ку и уже начал расчехлять ее, когда на площадке появился тягач, с самолетом Гусько на прицепе. Ничего необычного в этом не было, если бы не одно обстоятельство. Машина остановилась прямо посредине ЦЗ, перегораживая проезд. Из кабины никто не выходил. Медленно вокруг тягача начали собираться техники. Движимый любопытством я тоже подошел поближе.
Увиденное потрясло меня. В кабине неподвижно, как два каменных изваяния сидели боец-водитель и Юра. Оба — бледно-зеленого цвета. Прямо между ними на лобовом стекле зияло отверстие, с расходящимися во все стороны паутинками трещин. Зеркало с пассажирской стороны было разбито вдребезги. Даже самые несообразительные тут же догадались, что это не что иное, как следы от пуль.
Все молчали. Дверь кабины, наконец, открылась, и оттуда вывалился Гусько. Пробежав несколько шагов, он согнулся пополам и его начало рвать прямо на бетонку.
Когда Юра пришел в себя, мы узнали, что произошло. В то время, когда тягач проезжал мимо стоянок братского полка, раздался одиночный выстрел. Находящиеся в кабине закрутили по сторонам головами, пытаясь понять, что происходит. Когда, наконец, они увидели метрах в двухстах часового с автоматом наизготовку, то было поздно. Заливисто загрохотала длинная очередь и пули ударили по кабине. В состоянии аффекта водитель вдавил педаль газа в пол, и машина с буксируемым самолетом на бешеной скорости выскочила из зоны соседей.