Рота, подъем!

Ханин Александр

Что надо, подучим. Оставайся. А если в роту опять вернешься, погонят в поле, вновь конъюнктивит. Зачем тебе это? Ты же парень – не дурак.

Понимаешь что к чему. Оставайся.

– Так ведь ротный… да и как я тут буду?

– А я тебя официально могу 21 день держать, – твердо сказал начмед. – А потом продлю, и всего делов. В общем, нечего тут решать.

Вот тебе еще текст, надо перепечатать. А что еще надо будет знать и делать, тебе Хабибулин объяснит.

У меня не было официальной должности в медчасти. Я печатал на машинке нужные начмеду документы, писал тексты для политзанятий, заполнял какие-то журналы, делал вместе с больными стенгазету, сопровождал больных в санбат, находящийся в городе. Несмотря на срок службы, я гонял выздоравливающих

солдат по уборке палат и перевязочных. Первые пару конфликтов были мгновенно разрешены с помощью татарина, который видел во мне своего приемника. Я нормально спал, плотно ел, смотрел телевизор и старался избегать приходящих в медчасть сержантов моей роты. Я мог выходить в город и звонить родным. У меня всегда было время написать письмо родителям или подруге. Мои рассказы о Ленинграде, случаи из жизни или анекдоты любили слушать медсестры, которые значились сержантами-сверхсрочницами, или прапорщицами. Большинство из них являлись женами офицеров или собирались в скором времени ими стать.

Общение было свободным и непринужденным.

– Санек, пришли мне кого-нибудь, пол помыть.

– Сашенька, дай мне солдатика, убрать мусор из перевязочной, – не приказывали, а скорее просили они.

– Иди сюда, держи, – пихала мне Галка витамины в руку. – Это полезно. Тут у многих авитаминоз начинается. Ешь.

Они заботились обо мне, как старшие сестры, и просили помощь, как у взрослого, но всегда младшего брата.

Больные, лежащие в санчасти, внешне не отличались один от другого. Все были в пижамах и халатах, но даже тут существовала субординация. Сержанта или дедушку из спецов не посылали на уборку, он мог спокойно сидеть в месте для отдыха и, если не смотреть телевизор, то уж читать газету или писать письма домой ему не возбранялось. Однажды я увидел новенького больного, сидящего в халате и пишущего письма домой. Перед ним лежали несколько листов, исписанных аккуратным почти женским округлым почерком с рисунками губ и вензелями. Обладатель больничного халата исписал уже несколько листов плотным, ровным почерком, и они также лежали на столе. Сделав логический вывод на собственном примере, что столько писать может только солдат-первогодка, я спросил:

– Ты почему не на уборке?

– Да вроде как не положено мне, – ухмыльнулся больной.

– Что значит не положено? Ты из какого полка?

– Автополк.

– А звание? – не унимался я.

– Старший сержант.

– Столько же ты прослужил? – опешил я понимая, что старшим сержантом может быть только старослужащий.

– Ну, вот сейчас приказ стукнет и домой, – улыбаясь ответил "дед".

– Врешь, – неуверенно ответил я. – Ты вон сколько бумаги исписал.

Так только "духи" пишут.

– Точно, – расхохотался он. – Мне все так говорят. А я так все два года и пишу.

– Два года? – восхитился я. – Это кому же?

– Невесте. Каждый день. В стихах.

– В стихах? – мои глаза, наверное, начали вылезать из орбит. – О чем?

– О том, как день прошел, что было, чего делал.

– А она?

– Она тоже отвечает каждый день. Правда, не в стихах, но все очень подробно.

Это было так необычно, что я от неожиданности присел рядом. Еще несколько минут мы говорили о том, как хорошо получать письма и спорили о том, тяжело или нет писать письма. Я знал солдат, которые за время службы писали домой не больше пары-тройки писем и то, когда их чуть ли не насильно заставляли командиры, а тут хорошо служащий старший сержант находил в себе силы, время и, главное, желание писать ежедневно своей невесте.

– Нда, – протянул я. – Круто. Если такая женщина ждет, то женись, когда вернешься. Как порядочный мужчина, ты просто обязан на ней жениться, – процитировал я Ильфа и Петрова.

– Женюсь, – заверил он меня. – Мы уже и дату назначили.

Я пожелал ему счастья и скорейшего выздоровления и отправился дальше покрикивать на убирающих этаж больных, которым было разрешено выходить из палат.

Так текли дни и недели. Время уже приблизилось

к ноябрю, когда я узнал, что для меня в роту пришло не то письмо, не то уведомление о посылке. Как правило, все письма мне приносил или полковой почтальон или сослуживцы по роте. Но в этот раз почему-то никто не передал мне послание, и я решил днем, чтобы ни с кем лишним не столкнуться, сходить в казарму. Начмед во избежание эксцессов строго-настрого запретил мне там появляться, да в принципе, мне действительно нечего было там делать, но тут случай был из ряда вон выходящий, и я набравшись смелости пошел.

– Стоять! – первое, что я услышал, переступив порог казармы.
–

Это кто у нас забрел?

– Товарищ старший сержант… – начал я.

– Молчать! Смирно!! Ты что, казарму перепутал, Ханин? – рявкнул

Корейко. – Это казарма, а не медчасть. Тут люди служат, а не волынят.

– Мне сказали, что письмо пришло…

– Письмо? Да я насрать хотел на твои письма!! – приблизившись ко мне кричал Корейко. – Тебе кто разрешил рот открывать? Я тебя спрашиваю, кто?! Совсем оборзел, солдат? Сними-ка пилотку. Это что еще за вихри? Дембеля так не зарастают. У меня короче. Прическа солдата должна быть ровной и аккуратной. За мной! – направился он в каптерку.

– Товарищ старший сержант, мне обратно надо, – начал я канючить.

– Ты, солдат, приказа не понял?! Ко мне!!

В каптерке оказались еще три сержанта первой мотострелковой роты.

Меня усадили на тяжелую деревянную табуретку, и ручной машинкой для стрижки, которая больше рвала волосы, чем стригла, моя голова была приведена в вид, от которого враги родины бросились бы в рассыпную.

Меня можно был теперь демонстрировать, как наглядный плакат профессиональных машинок для стрижки волос: "Он стал таким, потому что не пользовался нашим оборудованием". Я с трудом сдерживался, чтобы не заплакать, глубоко вдыхая и медленно выдыхая через нос грязный воздух каптерки. Я не видел, а только догадывался, как выглядела моя прическа. Клочья волос торчали с разных сторон, местами куски были выстрижены до корня. Я больше напоминал пятнистого оленя, чем солдата с ровной и аккуратной стрижкой, утвержденной уставом. Спасти меня могла только парикмахерская или стрижка наголо.

– Все. Вали отсюда, – удовлетворенно сказал Корейко.

– Сидеть, – остановил меня замстаршины роты старший сержант

Панов. – Скажи, ты кто?

– Солдат.

– О! Правильно, солдат. Только ты гавно, а не солдат. Что ты умеешь? Ничего. Твои товарищи службу тащат, в нарядах стоят, в караулах, изучают, как стрелять и воевать. А ты кто? Ты чмо, ты сбежал, струсил.

– Я не чмо, – возразил я, зная смысл этого очень обидного в армии слова.

– А кто ты?

– Чмо и есть, – поддакнул Корейко. – А теперь еще и выглядит, как чмо. Значит все в норме.

– Да оставь ты его, дай поговорить, – прервал его Панов.

– А чего с ним говорить? Вернется в медчасть, отоспится, отожрется, пока его товарищи в поле пот проливают.

– Оставь, я тебе сказал, – остановил его Панов. – Мне понять важно. Вот ты скажи мне, – повернулся он ко мне. – У тебя девушка есть?

– Есть.

– Хорошая?

– Хорошая.

– А что ты ей скажешь, когда вернешься? Что всю службу прятался в санчасти, в тепле? Тебе стыдно не будет? У тебя приписка куда была?

– В десант.

– Куда? В десант? Вот видишь. А ты чем занимаешься? Чмыришься? Ты вернешься домой через два года, как ты в глаза невесте посмотришь? А друзьям, которые служат, а родителям? Дед воевал на фронте?

– Воевал.

– А отец служил?

– Служил, старшиной автороты был.

– Вот видишь, а ты? Чмо – чмо есть, иди отсюда, не о чем с тобой больше разговаривать.

Я вышел из казармы. Вид был еще тот: перекосившаяся шинель, пилотка, а под пилоткой пятнистая от стрижки голова с торчащими ушами. Я не знал, что делать, идти ли стричься или в санчасть. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Казалось, что все только и делают, что смотрят на меня со всех сторон и указывают пальцами.