"Рот Фронт!" Тельман

Минутко Игорь Александрович

– И ты отдала?
– перебил Тельман.

– Они сказали, что в противном случае произведут обыск.

Эрнст повернулся к следователю:

– Господин Хофман, вы можете объяснить мне, что это значит?

– Охотно.
– Следователь продолжал равномерно ходить по комнате.
– Это, если угодно, оборонительная мера властей. Ваша переписка может быть использована подпольной коммунистической прессой в подрывных целях...

– Но ведь все мои письма и открытки трижды проверены цензурой!
– Тельман еле сдерживался.

– И тем не менее.
– Хофман мстительно улыбнулся.
– Распоряжение утверждено в высших инстанциях.

– Польщен!
– воскликнул Эрнст. Все клокотало в нем от возмущения и бессильной ярости.
– Режиму Адольфа Гитлера, крепкому, как сталь Круппа, по утверждению доктора

Геббельса, угрожают письма посаженного в тюрьму Тельмана!

– Кроме того, - как бы не слыша, сказал следователь Хофман, - я уполномочен сообщить вам второй пункт упомянутого распоряжения. Отныне все ваши письма дочь и жена будут читать в полицейском участке по месту жительства. И там письма будут оставаться.

– Эрнст, что же ты молчишь?
– Голос Розы прервался.

Следователь остановился перед столом:

– Вы, господин Тельман, имеете что-нибудь сказать по этому поводу?

– Сейчас скажу...

Из ответа Эрнста Тельмана на письма товарища по тюремному заключению, январь 1944 года:

«...Эти письма были написаны с умом и весьма интересно, хотя бы для того, чтобы, насколько возможно, спасти их от конфискации, чего, несмотря на это, в ряде случаев не удавалось добиться. Эти письма, глубокие по содержанию, были искусно замаскированы политически и написаны с силой пламенной убежденности. В особенности важны были четыре письма, написанные в разные годы ко дню рождения моей дочери. С их помощью я воспитывал мою дочь из-за стен тюрьмы. В них к юности наступившей обращались годы бури и борьбы прошедшей юности, жизнь, созревшая в своем развитии, богатство накопленного жизненного опыта и знаний жизни - отец обращался к своему детищу. Но даже письма объемом от десяти до двенадцати страниц, где речь шла исключительно о мотивах творчества таких великих мастеров мировой поэзии, как Шекспир и Шиллер, были подвергнуты конфискации. Письмо о великом чуде XX века - о развитии Советского Союза, - надо полагать, так же не избежало этой участи. И уж совсем не приходится говорить о тех очень длинных новогодних посланиях, которые содержали обзор событий прошедшего года и анализ перспектив развития событий в новом году, - почти все они пали жертвой цензуры.

В напряженное время моей полной волнений тюремной жизни я смог почерпнуть из глубины своей души непредвиденно многое. Как человеку, обладающему сильными чувствами, самобытным мышлением и недюжинной силой воли, мне удалось придать этим письмам необычное содержание, самую живую форму изложения и необходимую степень зрелости. Оглядываясь назад на это тюремное время, оказавшееся для меня таким творческим, я вспоминаю сегодня следующее изречение Гёте: «Письма принадлежат к числу наиболее значительных памятников, оставляемых по себе человеком».

– Господин Хофман...
– Усилием воли Тельман унял дрожь в голосе.
– С сегодняшнего дня я отказываюсь от переписки с близкими людьми. Больше я не напишу ни одного письма.

Следователь не смог скрыть изумления: он замер и переводил взгляд с Эрнста на Розу. Наконец спросил:

– Я не ослышался, господин Тельман?

Из ответа Эрнста Тельмана на письма товарища по заключению, январь 1944 года:

«...я больше не написал своим самым близким ни одного письма и ни одной открытки. Для человека, брошенного в тюрьму, это такая большая и мучительная жертва, такое гнетущее душу бремя, что переносить их, сохраняя хладнокровие, кажется почти свыше человеческих сил. Так я могу сегодня оглянуться назад, на полную волнений тюремную жизнь того времени, когда я находился в заключении в Моабите. Пережитое и выстраданное мною самим, судьба, щедро наделенная взлетами и падениями, исполненная страдания и счастья, - все это нашло свое концентрированное выражение в этих письмах. Начинался новый этап моей жизни в заточении».

– ...Вы не ослышались. До сих пор я писал письма самым близким и родным мне людям. А не гестапо. Вы решили подвергнуть меня и мою семью новой пытке, на этот раз нравственной. Что же, я отвечаю вам на нее. Роза, ведь ты одобряешь это мое решение?

– Да, Эрнст...
– По щекам Розы текли слезы.
– Да, любимый...

Последнее письмо Эрнста Тельмана, написанное

в Моабите 2 марта 1937 года:

«Моя дорогая Роза!

27.III - день, когда ты справляешь свое 47-летие. Уже в пятый раз ты празднуешь этот день далеко от меня. Судьба не хочет, чтобы мы отпраздновали его вместе на родине. Но в этот день я тем ближе к тебе, в своих сокровенных мыслях, тем более с тобой в своей сердечной тоске. Лишь тот, кто знает, что такое тоска, поймет, как я страдаю!

В качестве подарка ко дню рождения посылаю тебе это письмо... Мы с тобой давно привыкли все делить друг с другом, будь то горе, будь то радость... История нашего брака началась в вильгельмовсюие времена, мы пережили годы мировой войны и весь веймарский период, а, теперь переживаем последнюю, доныне самую тяжелую пору в нашей судьбе. Попытка описать отдельные переживания истекших лет борьбы завела бы слишком далеко, однако мы знаем одно: наша жизнь не только отличается глубоким нравственным богатством, но и наполнена многосторонним опытом, который мы приобрели в самых различных областях в течение многих лет. И этот огромный опыт, эти бесценные сокровища мы накапливали не в отрыве от жизни и труда народа, а в самой гуще повседневной жизни трудового народа, в потоке жизни мы учились самостоятельно плавать и при этом приобрели немалое знание людей... Именно эта жизнь укрепила наши характеры, так тесно и верно связала нас друг с другом и создала наш полноценный брачный союз. В таком браке, в котором жена является боевой соратницей мужа, как, само собой разумеется, у нас, действительно возвышаешься над всей властью судьбы, потому что пережить такое счастье, хотя бы лишь узнать его, отнюдь не часто достается на долю человека... В результате таких взаимоотношений супругов, при которых один дополняет и обогащает другого и каждый одновременно дает и берет, возникает то подлинное взаимное единение, которое не может быть достигнуто лишь в результате совместной жизни. Нужно самому испытать это, чтобы знать, как сильно влияет такой брак, как много дает он нам, какая сила вырастает в нас благодаря ему, - и тогда тем более пожалеешь всех тех, кому не выпало на долю такое счастье... Наша любовь составляет те узы, которые все крепче объединяли нас, особенно в тяжелые времена.

Лишь в счастливом и духовно здоровом браке может и ребенок вырастать так, чтобы самому приобрести средства и внутреннюю силу для самостоятельного формирования своей будущей жизни. Какой же счастливой можно считать нашу Ирму!..

В этом году весна долго заставляет себя ждать и медленно дает себя чувствовать в жизни природы. В прошлом году в это время почки сирени уже распускались. Сейчас они еще закрыты и с тоской ждут теплых дней и властного весеннего солнца. Поэтому сегодня мне, к сожалению, не придется вложить в письмо тебе в подарок почки сирени, как в такой же день в прошлом году. Посылаю тебе в этом письме три сверкающих прекрасных осенних листка, прими их в утешение и как знак моей благодарности за все. Эти листья, пронизанные красными жилками, символизируют созидательную силу природы, в которой жизнь, даже умирая, способна оставлять после себя свои проявления.

Будем надеяться, что скоро придет такая весна, когда я сам смогу преподнести тебе первые цветы радости. С этой надеждой от всего сердца поздравляю тебя с днем рождения и шлю тебе самые горячие пожелания счастья. Пусть это письмо доставит тебе тихую радость как знак нашей взаимной верности и прочного союза...

...И этот шепот слышен мне,

Ах, для любви глубокой

Пространства нет! Здесь в тишине,

В темнице одинокой,

Когда тоска мне давит грудь,

Шепчу и я: «О, не забудь!» -

И к жизни возвращаюсь [19] .

С благодарной верностью и незабываемой любовью шлет тебе горячий сердечный привет

твой любящий Эрнст».

* * *

...Утром 13 августа 1937 года в неурочное время в камере появился пожилой надзиратель, которого Тельман давно называл про себя Пастором.

– Здравствуйте, господин Тельман. Вам дается час для того, чтобы собрать все вещи. Я вам помогу. Давайте начнем с книг, и я отнесу их в библиотеку.

19

Гёте И.В. Из баллады «Чудесный цветок. Песнь пленного графа». Перевод Ф. Миллера.