Росстани
Шрифт:
– Катетер поставить вам, Михаил Федорович? – Анестезистка подключается. В таких случаях субординацию нарушать не возбраняется.
– Борисыч, я че думаю. – Миша глянул на банку отсоса наполненного кровавой с серо-белыми включениями кашей, – мужик бы точно уже коньки откинул. Смотри, мозгов сколько откачали. А бабе – хоть бы хны. Лишнее только убрали. Ей и оставшегося – выше крыши.
Вот она, необходимая разрядка. Маски марлевые у Миши и Дани заколыхались. Операционная сестра, дама солидная, старой закалки, не соглашается с выводом хирурга, бурчит что-то в ответ – то ли не довольная возникшей ненадлежащей атмосферой, то ли обидевшись за прекрасную половину. Но тоже
Даня думает.
Глаза в операционных – самые главные. Все остальное закрыто, скрыто, укрыто. Открыто только операционное поле. И глаза. Кровавая рана. И глаза.
Если на Джоконду надеть халат, колпак и маску, понятно станет, отчего картина гениальная.
Шум вертолета.
Нейрохирург делает свое дело. Заканчивают вместе. Берут вторую женщину. Уже спокойнее отрабатывают, поживее. Поконвейернее. За три часа справляются.
Осматривают вместе после операций обеих. Мнение общее, не меняется – у молодой шансов больше. Ее и решает забрать с собой нейрохирург.
Миша и Даня провожают девушку до вертолета. Миша с Даней вертолету вслед не смотрят. Миша с Даней садятся в уазик и едут обратно в больницу.
Еще раз заходят к матери. Дышит она редко. Пульс, давление – не те, с которыми живут. Ну, час. Два от силы.
Даня что-то чиркает в истории, в листе назначений. Крутит жгутики в бороде.
– Реанимацию-то будем делать, Данила Борисыч? – Анестезистка. Ровненько так сказала. Ни утверждения, ни вопроса в вопросе нет.
– Конечно. – Данила неопределенно пожимает плечами.
Спирт в ординаторскую принесла операционная сестра. Та самая солидная дама. Поставила на стол. Чинно. Молча. Обрядово. Миша, морщась от дыма загнанной в угол скривленного рта сигареты, не отрываясь от записи в истории болезни, так же обрядово кивнул. Отблагодарил, значит. Данила картинку оценил. Взял на заметку.
Анестезистка зашла через час.
– Пойдете? – опять ровненько, без вопроса и утверждения.
– Вы же все уже сделали? – Данила гасит сигарету, тянется за халатом.
Миша одной рукой нажимает на плечо встающего Дани, другой – тянется к мензурке. Головой мотнул анестезистке:
– Историю ее принеси. – И Даниле: – Давай, не чокаясь…
Еще через час Даня с Мишей уже сидят перед телевизором в новомодном частном видеосалоне на ночном эротическом сеансе. Пьяненькие. Но трезвые. Нынче первый раз в Зашейке дают «Калигулу». Для Федоровича с приехавшим анестезиологом – лучшие места.
Просыпается Даня от Мишиного толчка в бок. Уже под конец фильма. Огромный член на небольшом экране, хлюпая, обсасывается чьим-то ртом и разглядывается широко открытыми глазами. Когда из члена хлынуло, в зале кто-то срыгнул. Все заржали. Данила тоже. Ему не противно. Ему смешно. И любопытно. Он не вспоминает прошедший день. Не переживает. Пока. Для этого будет дорога. Завтра. Обратная. И Василий будет молчать. Он всегда болтлив только в одну сторону.
«Цитвёрта висна. На Егория Вешниво.
Вота и Егорий зимелю отомкнул. Желтыши матимацихи на ляговине повылазили. Пялятце бистыдкиё на нибо. Да сонцу радывутце.
А я цявото нынцё нирадывусё.
Лешши метати пошли. Да шшуки. По займишшам вода от их гульбишш кипнем кипить.
Вьюши заполошныё туцями
Сранья из морды трёх синцов да линька вынёл. Да намётом опосля по забирегам ишшо пяток ляпков пымал. Мережу ишшо попирёк старицы поставил. Напатрую завтрева цивонибути.
К вичеру козу жаровню на нос чилнока свово приварганил. Да дернины с сушняком да берёстой наложил. Сеночь шшук на займишше луцить пойду.
Острога ишшо батина. Зубья сталивыё кованыё. Да лидяныё. А церень еловый тёплай. Лодонями батинымы до гляница обшорканый.
Помнитце пирвый раз я взяв энту острожину ишшо малым. Когды батя первый раз луцить с собою взял.
Тогды я на иё таку шшуку зачипил. Ни шшука а кряж целоможный.
Аки шарнула она миня. Таки я срази из чилнока камним в воду и кульнул. Вись в тини да ряски вынурнул на мелкотке. Хоти и излякался а острожину крипко диржу. Ни отпушшаю. Батя миня одной рукой за шкирятник в лодку юзом заташшил. А другой шшуку за острожину. Колотухой по башке ёйной пазганул. Взял за зинки. Поднял над днишшем. А шшука дикушша. Длинше миня будёть. Батя хохоцить. Во говорить каку кобыляку наш Олёша ухайдокал. А я хоти и пал врастяг на дно чилнока. Хоти и сгузил изрятко. Да сиравно лыблюсё. Сиравно сгигаю от шшастия.
Варя моя сияла тогды ярчи огня на козе.
А нынцё таки ужо ни обрадею.
Сумно цивото нынцё».
Глава четвертая
Василий молчит. Он всегда болтлив только в одну сторону. Но нынче, и туда когда ехали, молчал.
Колеса шуршат. Как ржаные сухарики взгрызают колеса тонюсенький ледок на редких на грунтовке осенних лужицах.
Вкусна первая осень на севере для Данилы. Не пробовал он такой раньше. Обычно Данька со своим хроническим ринитом ртом дышит. А тут, в сентябре, носом спокойно задышал. Выйдет утром из дому, повернет лицо в сторону лесной чащи (метров сто до нее от крыльца, не более), глаза прикроет, и – носом, носом, с затягом, с шумом. Двумя ноздрями вместе. И поочередно. Улыбается опосля, потягивается. Осенний кокаинщик.
Не курит уже вторую неделю. Не хочется.
Едут медленно. Чего уж там спешить.
И с ментами, когда час назад на место ехали, тоже особо не спешили. И тоже помалкивали. Знали, что увидят.
Да не знали.
Мать их Даниле знакома. Пару недель назад привозили ее к нему после криминального аборта. Да какой там аборт. Просто сама из себя выкинула на тридцатой, чего-то нажравшись, чего-то там запихнув или чего-то там расковыряв. И истекла кровякой. Гемоглобинчик у нее после этого ниже самого нижнего предела ниже в пару раз стал. Даже в умных книжках о таких низких цифрах ничего не написано.
Полечил ее Даня. Без надежды, правда, но искренне, по полной. Оклемалась. Через пару дней отказалась от всего. Ушла до дому. Трубы у нее, у алкашки, запылали. Даже на спиртовой шарик, когда Тоня с инъекциями к ней подходила, ноздри раздувала. Не выдержала. Убежала. Гемоглобин подымать.
Венька, следователь (молодой, по распределению, второгодник на севере, ярко-рыжий с единичными сединами, со сливными невеселыми веснухами на лице и опущенными кистями рук на руках), рассказывал (потому и рассказывал, что еще молодой): «У нее, Дань, в комнате стекло на окне выбито и фанерой заколочено. А фанера – со старого клубного транспаранта с куском надписи. Ну, вроде как у Винни-Пуха на дверях. „ПОСТОРОННИМ B“. Только у нее – „СЛАВА К“».