Росстани
Шрифт:
Флаконы со стеклоочистителем были сметены с полок…
К первому из гусар и подходит сейчас Данила. После пары легких оплеух заставляет его выпить банку воды из-под крана. Два пальца своих (без резиновой перчатки, тоже по-гусарски) – в малозубый рот его. За сопротивление – еще пара символических пощечин.
И вот оно – пошло. И шампанское. И стеклоочиститель. И плавленый сырок. И так и недоудовлетворенное его месячное желание.
Полегчало, родимому. Угомонился. Дальше – по списку. Палата. Желудочный
Только с анестезисткой Тоней (вот и познакомились) наладили все – снова зовут в «приемный». Однополчане первого гусара с передовой прибыли. Четверо друганов его. После химической атаки.
Через час пальцы на правой руке Данилы посинели. На них отпечатались чужие зубы.
Сидит Даня в ординаторской. Пишет истории.
Заходят Левка с Людмилой. Озабочены тем самым, поступившим час назад и все еще «непонятным», пятилетним мальчишкой.
– Пунктануть бы его, Дань, надо. Не лихорадит. И вроде явных менингиальных нет. И судорог не было. А вялый какой-то. И периодически возбуждается. И не адекватен вроде. Бормочет что-то. Может все-таки менингит? Или энцефалит.
– Может таблеток каких наглотался?
– Да нет. Бабка божится, что ни к чему такому он и близко не подходил.
– А почему бабка? Родители-то где?
– Да, не знаем. Дома они вроде.
Мальчишка Даниле тоже не понравился. И правда, неясный. То засыпает. То вдруг вскакивает, пытается пойти куда-то. Характерное для отека мозга поведение. Надо пунктировать. Зафиксировали. Обработались. Обезболили. Поехали…
Все нормально. Светленький такой ликвор. Чистенький. Не частыми капельками.
– Левк, ты уже выпил что ли? – Даня заклеивает пластырем место вкола на пояснице.
– Ты че, Дань?! Сейчас все закончим – вот тогда, да. Обязательно. И со всеми вместе. – Лев подобиделся.
Обостренное после работы с гусарами обоняние не дает Даниле покою. Не от Людки же пахнет.
Наклоняется над мальчишкой. Втягивает носом перед самым лицом его:
– Ребята, он же пьяный! Ну-ка, пошли к бабке! – Борисыч зол. На мужиков сегодняшних – нисколечко. За пацана на пока не известно на кого – очень.
Бабусю раскололи в два счета. Опять это шампанское. Родители дома. В стельку. Отоварили разом все свои талоны и талоны всех своих многочисленных стареньких не ходящих в магазин родственниц и родственников. В две хари это все влили потом. Что-то даже осталось. Эту сладенькую «газировочку» и допивал потом сынуля их. Много ли пятилетнему надо. Да еще и непоеному, не кормленному со вчерашнего вечера.
– Данила Борисыч! – Это уже Тоня, сюда, в детское отделение, звонит. – Они все ушли!
С детского – опять к себе, в хирургию.
Общая, специально под них, под отравленцев,
«Еще коробки конфет с открыткой не хватает на столе» – это уже Даня додумывает.
Стоят они с Тоней на пороге палаты. Смотрят перед собой.
Посмотрели.
С внутрипалатной картины свои взгляды перевели за широкое бесшторное окно.
Ночи белые здесь – белые до начала августа. А к середине августа уже не белые. И не темные. А алые. Такие же алые, как тот свет у Данькиного отца в ванне, когда он там фотки свои под красным фонарем делал.
Фотки отец уже давно не делает. Болеет. Плохо болеет.
А лес за поселком низкий такой, северный. Отсюда, со второго этажа, до самого горизонта весь виден. Черный. С багровой каймой по верхушкам елей. А сам живой. И не болеет.
Приобнимает Данила Тоню за плечи. Замирает на секунду.
Худенькие плечики, теплые.
Разворачивает осторожно Антонину к выходу. Подталкивает тихонько.
– Иди, Тонь, домой. Хватит на сегодня. Поработали.
– И вам, Данила Борисович, не прилечь. – Это уж, как водится. Такая дежурная приговорка, суеверная, есть у их реанимационной службы.
Дежурная-то она дежурная. Да как-то не по дежурному ее Антонина произносит. С горечью, что ли.
Данила трет потеплевшие ладони. Хрустит пальцами. Хлопает по карманам халата, ища спички.
«Третиё лито. На Тихона.
Сонце ужо тиши с Тихона идёть. И кукушки с соловьям угомонилисё.
Броди и давно я один эводи. А таки тошнёхонько ишшо нибыло.
Ране всёштакы хоти разоцик другой в мисяц да отимнал до мамки.
Она ажно привыкали к моим приходам стала. Николу мине подносила. Хихикала.
А то ране аки увидить миня всё за имя за Николой биш прячитце. Выставить Николу пирид собой аки шшит. Да ногам в батиных катанках затопаёть.
Гот поди на миня топотала. Покуды ни привыкла.
Ноцям дел по хозявству много нинаделаш. Да и сгузывал попирву я шибко то шумить. Но циво-нибутё по дому всигда ёй пособлял.
Встрицяла миня мамка затимно. Сидела с Николой в уголоцьке. Сухарь жубряла. На миня глядела. Да так на лавке опосля и закимарить. В батин азям завирнувшисё.