Россия - Разборка
Шрифт:
Объяснение могло быть только одно. Это была не та игра. Он играл в шашки шахматными фигурами. А это были не шашки. Это были шахматы. Они вдруг оказались шахматами.
Как же случилось, что в роли статиста в его игре оказался Калмыков?
Профессиональный диверсант. Приговорен к расстрелу. Герой Советского Союза. Награжден посмертно. Четыре трупа в Мурманске. У двух профессионально сломаны шеи, у двух инфаркт. У судьи отсохла рука. У адвоката отнялся язык. Пять трупов в Сокольниках. Один сгорел в джипе, у троих сломаны шеи, у Грека
Что это за чертовщина? Как случилось, что из десятка вполне приемлемых кандидатур он выбрал его? Какой бес толкнул его под руку?
В кабинет заглянула Зинаида, спросила, не нужно ли чего.
– Перину принеси, - попросил Мамаев.
– Холодно.
Сквознячком тянуло, сквознячком. По ногам тянуло, по телу, подступало к сердцу. Будто на даче в морозную ночь неслышно открылась дверь на улицу.
В космос открылась дверь. В бездну.
Зинаида принесла перину, стала рассказывать, как она навела порядок в семье старшей из дочерей, но поняла, что Мамаев не слушает. Привыкшая к тому, что муж никогда не болеет, удивленно спросила:
– Ты не захворал ли?
– Нет, - буркнул он.
– Я умер.
Зинаида ушла, очень встревоженная. Через некоторое время пришел Николай, молча сел в темноте на краешек дивана. Сидел, молчал. Не удержавшись, укорил:
– Говорил я тебе: нельзя ментам верить. Гнилые они. Мусора и есть мусора. Как разбираться с ним будешь, надумал?
Мамаев не ответил.
– Если что, свистни. Я за тебя, Петрович, любому кадык вырву. Так и знай. Я тебя не продам.
Еще посидел. Решив, что Мамаев уснул, осторожно вышел.
...Мамаев не спал. В нем продолжалась та же мучительная внутренняя работа. Снова и снова прокручивал он в сознании ситуацию, как шахматист анализирует отложенную в трудной позиции партию, пытаясь понять, где была сделана самая первая ошибка, с которой все началось.
Только под утро он понял, в чем был главный его прокол. Тот, с которого все началось. Он понадеялся, что за шесть лет, которые Калмыкову предстояло провести в колонии строгого режима, проблема решится сама собой. У Мамаева была возможность решить ее уже тогда, сразу: драка, в которой либо Калмыкова убьют, либо он убьет, несчастный случай в промзоне. Не стал решать. Понадеялся на авось. Это и было нарушением главного закона любого жизнеустройства, которое в сути своей всегда зона: либо ты, либо тебя. Дал слабину - плати.
Он дал слабину. Но больше не даст. Никогда!
Утром, перед началом рабочего дня, Мамаев пересекся с генералом с Петровки. Встречу назначил на Москворецкой набережной. По воде стелился туман. Окна гостиницы "Россия" пылали отражением низкого солнца. Парапет набережной был влажный от ночной росы.
Мамаев написал в блокноте единичку с пятью нулями и показал генералу:
– Столько будет, если Калмыков сядет не позже чем через пять дней.
– Чего?
– предусмотрительно спросил генерал.
– Итальянских лир, чего! Баксов! Если через
– Мамаев зачеркнул ноль.
– Понял?
– А если не уложимся?
– Будешь жить на зарплату. Обрывки листка полетели в воду.
– Петрович, будет сделано, - поклялся генерал.
– Все, что возможно. И сверх того.
Сейчас Мамаев в этом не сомневался. С набережной он проехал в офис турецкой строительной фирмы "Измир", приказал перенести мебель из контейнера в дом и подписал все счета.
– К обеду чтобы там не было никого, - распорядился он.
– Ни единой души!
В фирме удивились, но спорить не стали. Работа оплачена, а если русский хочет жить в доме с недоделками, пусть живет.
Выйдя из офиса, Мамаев из уличного автомата позвонил Люське:
– Бросай все и езжай на Истру. Купи еды и сиди, жди меня. Никому не говори, куда едешь. Никому. Ясно?
По его голосу Люська поняла, что происходит что-то серьезное, но спрашивать ни о чем не стала.
– Папа, все сделаю, - заверила она.
– Только я не помню, где дом. И дорогу не помню. Диктуй адрес.
Адрес. Не было там никакого адреса, только номер участка. Но Мамаев нашелся:
– Писатель, который возил нас. Он помнит. Визитку не выбросила?
– Нет.
– Звони ему. Когда приедешь, запрись, никому не открывай. Свет не включай.
Сообразив, что в доме ей придется быть одной, Люська перепугалась:
– Папа, я боюсь. Там же вокруг никого!
– Черт! Найми кого-нибудь из местных, пусть сторожит!
– Когда ты приедешь?
– Не знаю. Когда приеду, тогда и приеду.
У него было острое желание отправиться на Истру немедленно, затаиться там, переждать опасность, но это было бы проявлением слабости, а он не мог позволить себе быть слабым.
– В офис!
– приказал он Николаю и весь день занимался делами с той особенной старательностью, с какой всегда делает рутинную работу человек, которому вечером предстоит тяжелый, но сладостный разговор с уличенной в измене женой.
III
Тюрин приехал в восьмом часу вечера. Даже злобное мстительное чувство, с которым Мамаев ждал его, не помешало ему отметить тяжелую мрачность и словно бы брезгливость на высокомерном и более сонном, чем обычно, лице начальника службы безопасности. Но Мамаев был слишком вздрючен, слишком занят собой, чтобы задумываться о причинах его мрачности.
Не спрашивая разрешения, на правах своего, Тюрин подошел к бару, вмонтированному в книжный шкаф, налил себе старого скотча, который Мамаев держал для важных посетителей, тут же, не отходя, выпил, налил еще и со стаканом в руках уселся в кожаное кресло возле журнального стола.
– Устал, как собака. Полдня за рулем, - объяснил он.
– Дела-то плохие, Петрович.
– Может быть, может быть, - покивал Мамаев.
– Но ты даже не представляешь, насколько плохие.
– Не хочешь спросить, куда я ездил?