Роса и свиток
Шрифт:
Гвель кивнула и хмуро поманила распорядителя. Бриллианты и пошитое по последней моде платье очаровательной спутницы декана привлекли всеобщее внимание, и зрители в основном смотрели на нее, а не на государыню. Гадкая, гадкая девка! Змея подколодная!
Луш спустился в зал приемов при театре, где все тотчас же дружно согнулись в поклонах, и, подхватив с подноса одного из кравчих бокал вина и коротко приветствуя знакомых, пошел по залу, высматривая среди зрителей свою чудесную незнакомку. Кто же она? Держится с осанкой и манерами дворянки, такое не подделать —
— Ах! — воскликнула красавица и тотчас же сделала реверанс. — Простите меня, пожалуйста, государь, я не нарочно.
Глаза у нее оказались удивительного цвета густого темного меда. И голос у нее был как мед — мягкий, бархатный, чарующий. Луш небрежно смахнул каплю мороженого, отлетевшую на его парадный камзол, и сказал:
— Это я виноват. Звезда поманила меня, и я кинулся к ней, не разбирая дороги.
Девушка улыбнулась снова и бесхитростно отступила в сторону.
— Сир, тогда я не вправе преграждать вам путь.
Какая же она славная, подумал Луш с тем умилением, которого за ним не водилось уже лет двадцать, и произнес:
— Вы, звезда моя, не только прекрасны, но и скромны. Как вас зовут? Почему я раньше не встречал вас во дворце?
— Софья Стер, ваше величество, — ответила девушка и сделала еще один реверанс, при виде которого у дворцового наставника изящных манер приключилось бы разлитие желчи от зависти. — А во дворце вы меня не встречали потому, что я сирота, и не имею права по бедности быть представленной ко двору.
— Бедность не порок, — Луш предложил Софье руку, и она покорно взяла его под локоть. Вдвоем они неторопливо побрели по залу, и зрители спектакля наверняка уже начали шептаться о том, что его величество нашел фаворитку, и это при молодой жене. — Какое-то варварство, надо будет исправить… Знаете, через две седмицы при дворе будет карнавал, и я настаиваю на своем желании вас увидеть. Вы любите танцы?
Софья пожала плечами.
— Не знаю, ваше величество. Мне не приходилось бывать на балах, — она смущенно вздохнула и опустила глаза. — Если его неусыпность не будет против, то я с удовольствием приду на праздник.
Ну конечно. Его неусыпность. Пусть сидит себе да пьянствует со своими ведьмами, его мнения вообще не спросят. А девушка-то истинное чудо. Дух небесный, ни больше, ни меньше.
Из зала донеслись призывные звуки труб, объявлявших о начале второй части спектакля. Софья вздрогнула и отняла руку.
— Всего доброго, ваше величество, — сказала она, отступая. — Благодарю вас за вашу доброту.
И убежала, словно сказочная Замарашка с бала, оставив своего спутника поразмышлять в одиночестве о тайнах женской красоты. Луш вздохнул и отправился в зрительный зал.
Возле входа в ложу он услышал голоса, в одном из которых узнал супругу — и, надо
— А вы сказочно щедры с вашей подругой. Такие украшения я видела только на женах сулифатских шейхов, и то они носят их не во всякий день.
Луш успокоился. Кто о чем, а Гвель о побрякушках. Забыла уже, дрянь жадная, как ее пинчищами по полу валяли. А вот чего ради Торн сюда забрался? Какие выгоды ищет?
— Право, ваше высочество, украшения дело наживное. Перед вашей прелестью меркнут все алмазы мира, — откликнулся декан. Мягко стелет, да как бы не жестко вышло спать, подумал Луш. — Впрочем, если вам интересны эти камни, то я пришлю ко двору своего сулифатского поставщика. И не волнуйтесь о цене, все, выбранное вами, станет моим скромным подарком.
Луш слегка отодвинул занавеску и заглянул в ложу. В этот момент Гвель взвизгнула от восторга, словно деревенская девчонка, и благодарно стиснула руку Торна.
— Правда? — воскликнула она. — Ваша неусыпность, вы самый галантный кавалер!
— Что вы, это мелочи, — небрежно произнес Торн и встал с кресла. Герольды трубили второй сигнал к продолжению представления.
Домой — а Софья уже привыкла называть особняк на площади Звезд своим домом — они добрались по отдельности. Войдя и закрыв дверь, Софья увидела на вешалке знакомый плащ и окликнула:
— Шани, вы дома?
— Дома, дома, — ответили из гостиной. — Проходи.
Софья быстро сняла плащ и прошла в гостиную. Шани сидел у камина и делал какие-то пометки в очередной стопке бумажных листов. Софья вспомнила, как три месяца назад, только-только попав в этот дом и обустраиваясь на новом месте, наткнулась на рукопись «Ромуша и Юлеты», сплошь исчерканную алыми чернилами. По большому счету, трагедию переписали заново, продравшись сквозь бездарность драматурга к тому, что сегодня предстало перед зрителями.
Люди плакали и не стеснялись своих слез. Какой-то пехотный капитан, искренне рыдавший и не видевший в этом обиды для чести, вдруг заорал во всю глотку «Не пей яд, дурак! Она жива!» — и кинулся было на сцену, спасать влюбленных от неминуемой гибели. Софья плакала тоже: она почему-то с самого начала была уверена, что у пьесы не будет счастливого конца. Настолько сильная любовь просто обязана была оборваться на взлете.
А Шани тогда забрал у нее рукопись и попросил больше ее не трогать. Очень спокойно попросил, но Софья ощутила холодок по позвоночнику. Заступник с ней, с этой исчерканной пьесой, не больно-то и хотелось…
— Как там государь поживает? — осведомился Шани. Софья села в кресло напротив и ответила:
— Пригласил меня на карнавал. Мило, правда?
Шани усмехнулся. Софья подумала, что когда ведьмы видят эту ухмылку, кривую и нервную, то они дружным хором начинают признаваться во всем, что сделали и не сделали. Она бы точно призналась.