Ромен Гари, хамелеон
Шрифт:
Гари имел французские медали, французские награды, удостоверение личности гражданина Франции, но у него не было «ни единой кати французской крови в жилах», как он любил говорить. Девять лет спустя в очерке «За Сганареля» он иронично расскажет о своем приобщении к французской культуре и литературе.
Ах, Франция, старая добрая Франция, ах, многовековые традиции, ах, вечные ценности! до чего ж рада моя казацкая душа — меня приняли! теперь можно всё обнюхать, виляя хвостам и заходясь от счастья при мысли, что это мое: наконец-то у меня есть что-то стоящее — культурное, историческое наследие! до чего же славно ощутить, что ты наконец дома: найти свое
В интервью своему другу Франсуа Бонди Гари дает еще один ответ Клеберу Эденсу:
Я незнаком с г-ном Клебером Эденсом, я не знаю, что он сделал, а чего не сделал в жизни; всё, что я о нем знаю, — «Ромен Гари действительно сражался за Францию. Но он не владеет французским языкам». Вот, наконец крик боли, сожаления, горечи, короче говоря, — признание, перед которым каждый еще не совсем черствый человек может только почтительно склонить голову. И я склонил ее, преисполнившись понимания, кротости и сочувствия. Видишь ли, есть во мне что-то человеческое: кажется, это было отмечено всеми критиками. Ты же знаешь, насколько я чувствителен к любому упоминанию о моей татарской, славянской, еврейской крови…
— Знаю-знаю, каких только кровей в тебе нет.
— Едва заслышав в чьей-нибудь речи эту болезненную ненависть, я с симпатией и восторгом падаю пред ним ниц. Се брат мой.
В интервью газете «Франс-Суар» Гари высказался яснее и определеннее:
Меня упрекали в языковых ошибках. Я стремился написать жесткую, откровенную, правдивую книгу, полную внутренней силы. Если бы я оттачивал стиль, эта книга превратилась бы в безжизненную аллегорию, формальное построение в духе По, Ален-Фурнье, Жюльена Грака. Я ставил перед собой совершенно иную цель: я стремился придать своему роману мощь, пусть даже ценой ошибок. Но чтобы из этого делать вывод, что я не знаю французского! Если Гонкуровская премия не является для них достаточным доказательством, могу сообщить, что в лицее на протяжении семи лет был первым во французском языке.
И со свойственным ему чувством юмора заверил самого Клебера Эденса в интервью для «Пари-пресс»: «Я не издеваюсь ни над слонами, ни над французским языком»{433}.
Инициатива Эденса была подхвачена и другими критиками, которые присоединились к его претензиям, так что долгое время Гари был предметом ожесточенных споров между почитателями его таланта и теми, кто отказывался считать его полноправным французским писателем. Так, Робер Кантерс, участвуя в одной литературной передаче, заявил: «Г-н Гари — интересный писатель, но пишет он на молдовалахском языке»{434}.
Здесь уместно процитировать Эльзу Триоле, которая, приехав в Москву к своей сестре Лиле Брик, пожаловалась:
Я сделала всё, что могла, чтобы вписаться во французское общество, но для французов я всё равно осталась иностранкой{435} <…> Если эмигрант проникается любовью к своей новой стране, эта любовь всегда несчастна <…> Для любви нужно, чтобы вас было двое, но коренной житель никогда не отвечает любовью на любовь иностранца{436}.
Кармен Тесье распространяла клевету на Гари, сравнимую разве что с шумихой, которую создали вокруг «Европейского воспитания» в связи с Премией критиков. Тогда был пущен слух, что Гари нашел рукопись в кармане погибшего польского летчика, служившего в рядах Королевских ВВС. Точно
В ответ Шарль Гомбо заявил, что отныне ни строчки не напечатает об Альбере Камю, разве что его некролог поместит{437}.
А Гари не простил Кантерсу, что он дал пищу для клеветы Кармен Тесье на страницах «Франс-Суар». Столкнувшись с ним однажды в ресторане «Липп», он дал ему пощечину.
Упорство, с которым Кантерс и Клебер Эдене преследовали Ромена Гари, считая себя поборниками чистоты французского языка, а его — иностранцем, осмелившимся этот язык калечить, достойно сожаления. Тем более огорчительно, что они так и не увидели в его творчестве влияния таких мастеров русской литературной традиции, опиравшихся на народное творчество, как Гоголь, Лесков, Зощенко.
Однако происки критиков не изменили мнения читателей. В результате было продано 185 тысяч экземпляров «Корней неба».
И Ромен, и Лесли приехали в Париж практически без гроша. Какое-то время им ссужал деньги консьерж гостиницы «Пон-Рояль». А теперь Гари должен был принимать всех, кому был обязан внезапно свалившейся на него славой, — представителей литературной, политической и дипломатической элиты. На 22 декабря был назначен большой ужин, заказанный у знаменитого ресторатора Скотта с улицы Клебер. Поскольку у Гари не было своего жилья в Париже, друг писателя Жан де Липковски, тоже почитатель генерала де Голля, предоставил в его распоряжение семь из четырнадцати комнат своего великолепного особняка на бульваре Сен-Жермен.
У Лесли из одежды был только строгий серый костюм, в котором она приехала из Лондона. По случаю приема она обратилась к своей портнихе, чтобы та срочно сшила ей платье. Однако поняв, что за столь короткое время это невозможно, Лесли попросила своего приятеля Пьера Бальмена помочь ей — продать алый шарф и норковую пелерину на шелковой подкладке, под которой можно было скрыть скромный серый костюм.
На приеме Гари произнес речь, в которой не без лукавства поблагодарил посла Жана Шовеля, в свое время воспротивившегося его назначению в Лондон, за то, что он любезно предоставил ему время для написания книги. Виновника торжества тепло поздравил Анри Опно. Рене Ажид и язвительная Сильвия тоже пришли на праздник. В числе приглашенных были Кристиан Пино, графиня де Ларошфуко, посол Великобритании Глэдвин Джебб, Филипп Эриа, Жерар Бауэр, Луи Жокс, Жак Дюамель. В письме Кристель Сильвия рассказала, что видела и слышала в этот нескончаемый вечер{438}:
Ромен ведет себя, как опереточная примадонна. Он сплетничает, преувеличивает, изобретает, врет, шельмует. Это что-то! Жаль, что его мама не дожила до славы сына.
54
Рисунки из: Collection Oliver et Yves Agid D. R.