Ромен Гари, хамелеон

Анисимов Мириам

Лесли и Ромен остановились в гостинице «Пон-Рояль», рядом с издательством «Галлимар». Писателя осаждали журналисты. Его книга, в которую всё же вкралось несколько погрешностей, стала предметом оживленной полемики в узких литературных кругах Парижа. Среди убежденных защитников романа были и крупные писатели.

Альбер Камю утверждал, что Ромен Гари написал «сильное произведение»; его точку зрения полностью разделяли Эмиль Анрио, Жан Жионо.

Жионо, член Гонкуровской академии, выступил в защиту «Корней неба» с заметкой в журнале «Арт»: «Я голосовал за Ромена Гари. Говорю об этом с удовольствием, потому что его роман был одним из лучших».^{422}

Эмиль

Анрио, который в свое время раскритиковал «Большой гардероб», на этот раз опубликовал хвалебную статью в «Монд»^{423}.

Член Французской академии Робер Кемп, затративший на прочтение «Корней неба» шесть дней, заявил на страницах «Экспресс», что это произведение глубиной своего содержания сопоставимо, на его взгляд, с «Улиссом» Джойса. Доминик Ори в своей колонке в «Нувель ревю Франсез» определяла творчество Гари как «сочетание занимательности Александра Дюма с интеллектуальностью Мальро»^{424}.

А вот Морис Надо, один из беспощадных критиков Гари, утверждал в газете «Летр нувель»^{425}, что «если премию получает эта проповедь в картинках, эта гуманитарная рапсодия, эта история, из которой вышел бы отличный комикс, значит, в Гонкуровской академии утратили четкое представление о том, что есть литература…»

Когда стало известно имя лауреата, еще один критик, рассказывает присутствовавший при этом Пьер де Буадефр, выразил свое негодование «детским, а вовсе не профессиональным» выбором жюри. В ответ на это Альбер Камю с сарказмом заметил: «В кои-то веки Гонкуровская академия присуждает премию сильному произведению, а вас это удивляет! Да вы парижанин до мозга костей!»^{426} Но у нового лауреата Гонкуровской премии были не только почитатели. Одним из самых ярых его противников стал Клебер Эдене. Его неприязнь постепенно переросла в открытую враждебность, когда за две недели до официального голосования в большинстве печатных изданий прошел слух, что Гари является фаворитом жюри.

В первой своей статье о «Корнях неба» Эдене всего лишь упрекал автора этой книги в подражании американским писателям,

которые расчленяют повествование на кусочки и потом их перемешивают, наивно полагая, что чем невнятнее текст, тем он глубже по содержанию, и с поразительным простодушием веря, что «современное» произведение должно начинаться с конца.

Несмотря ни на что, подготовленный читатель может смело погрузиться в роман Ромена Гари, не смущаясь непонятностью отдельных мест. Все они в дальнейшем разъяснятся. Но чтобы дочитать «Корни неба» до конца, ему придется постоянно бороться с усталостью, которая возникает от навязчивого повторения автором одних и тех же мыслей и тем (весьма, впрочем, незамысловатых) — повторения, которое наводит на подозрение, что Ромен Гари рассчитывал на не слишком понятливых читателей… Думаю, что если сократить книгу раза в четыре, она от этого только выиграет^{427}.

Во второй статье, напечатанной 1 декабря в «Пари-пресс Л’Энтранзижан», он переходит от жесткой критики к прямым нападкам:

Мы отовсюду слышим, что в ближайший понедельник Гонкуровская академия присудит свою ежегодную премию роману «Корни неба». Ромен Гари героически сражался с врагом во время Второй мировой войны, это гордость нашей авиации. Его биографы утверждают, что он знает семь языков. Боюсь, что в число этих семи языков никому не придет в голову включить французский…

Мы с сожалением вынуждены констатировать: Ромен Гари не владеет французским языком <…> Во всей истории французской литературы не найдется произведения, настолько пестрящего ошибками <…> И раз уж главный герой «Корней неба» решил создать Комитет по защите слонов от истребления, нам, по-видимому, пора создавать Комитет по защите французского языка от Ромена Гари.^{428}

В другой статье, напечатанной чуть позже в журнале «Арт»^{429}, Клебер Эдене

утверждал, что нашел в «Корнях неба» до двенадцати ошибок на страницу. Он опубликовал также анонимную критическую заметку, в почти неприкрытом виде отражавшую ксенофобию, если не антисемитизм, автора.

Рожденный в Москве и получивший французское гражданство авиатор, которому военные подвиги заменили благородное происхождение, автор «Европейского воспитания» стал писателем, чтобы иметь возможность в полной мере отразить происходящее вокруг. Хотя Гари и не всегда мастерски владеет французским языком (в его произведениях встречаются тяжелые обороты, повторы, грамматические шероховатости, иногда грубые выражения), он встал на защиту ценностей, которые лежат в основе нашего гуманизма — что неудивительно, ведь он не нашел их в собственном культурном наследии, а избрал сознательно^{430}.

В глазах Клебера Эденса еврейской культуре был чужд гуманизм.

В годы Второй мировой войны Эдене был близок к крайне правому католическому и анти-парламентскому движению «Аксьон Франсез», которое поддержало правительство в Виши, но не сотрудничал с фашистами, а только вел в газете, издаваемой «Аксьон Франсез», литературную и спортивную хронику.

Нападая на Гари, в котором как в эмигранте видел иностранца, он утверждал, что радеет о чистоте французского языка. Эдене специально выискивал в «Корнях неба» неудачные выражения, повторы, варваризмы, ошибки в словоупотреблении и синтаксические недочеты. Впервые Гари пытались представить как второсортного писателя. У Эденса было весьма субъективное представление о том, каким должен быть «французский» роман, а появление чего-то нового, неожиданного, не поддающегося классификации, сбивало его с толку, так что он мог охарактеризовать его лишь через отрицание. Эдене не понимал, что творчество Гари впитало в себя множество различных литературных традиций. Действительно, Гари, испытавший на себе влияние многих авторов, мысливших и писавших на языках, которыми он владел, немало привнес во французский язык — как и в английский — из идиш, русского и польского языков.

Гари не терпелось, словно змее, сбросить старую кожу и предстать перед читателем в новом облике. Как пишет Осип Мандельштам в своей «Поездке в Армению»:

Саламандра и не подозревает, что у нее спина черная с желтым. Она не знает, идут ли эти пятна двумя рядами или, наоборот, одним однотонным — это зависит от влажности песка или насыщенности тряпки, лежащей на дне вивария.

Но человек, мыслящая саламандра, может хоть как-то предугадать, какая погода ждет его завтра, а значит, определить свой собственный цвет…^{431}

Сатирическая газета «Канар аншене» так ответила на выступления Клебера Эденса: «Нам наплевать, плохо или хорошо пишет Гари, — нам нравятся слоны. Этот г-н Гари на свой манер очень даже милый слоник. И у него есть бивни, чтобы за себя постоять». И Гари действительно знал, что ответить:

Мое творчество — результат «смешения» нескольких литературных традиций: я — незаконнорожденный и в надежде создать что-то новое и оригинальное черпаю вдохновение как раз в своей «незаконности». Впрочем, мне не приходится прикладывать для этого особых усилий: для меня это естественно, естественно в принципе, в этом моя сущность — в плане культуры и литературы это настоящее благословение. Но именно поэтому некоторые консервативные критики видят в моих произведениях нечто «чуждое».^{432}.

Некоторые восприняли слово «незаконнорожденный» буквально, поспешно решив, что писатель был внебрачным ребенком. Но Гари, называя себя «незаконнорожденным» или «казаком», подразумевал под этим только то, что он не француз. Таково было его самоощущение во Франции. Страна, верная принципам якобинцев, в своем стремлении к уравнению желала полностью стереть культурное своеобразие, следуя известным словам графа де Клермон-Тоннер, произнесенным на заседании Учредительного собрания: «Евреи должны утратить все привилегии как нация и приобрести все привилегии как личности; в государстве они не должны составлять ни собственной политической силы, ни собственного объединения; все они по отдельности должны быть гражданами».