Ромашка
Шрифт:
— Но ведь у меня есть свое наследство. Я богаче вас, у меня — пятьдесят десятин. Нет, я ничего не хочу от вас.
— Анна, не будь такой наивной. Я должен тебя предостеречь: в один прекрасный день твои пятьдесят десятин украинского чернозема могут лопнуть, как мыльный пузырь.
Оксана вспыхнула, вырвала руку.
— У меня есть все документы, есть свидетели.
Летчик покачал головой.
— Дело не в этом. Документы останутся у тебя, а земли не будет.
Такой намек могла понять даже Анна Шеккер. Вот как! Подполковник Вернер сомневается в победе. Это чрезвычайно интересно.
— Людвиг, вы всегда были так уверены, всегда говорили… — заглядывая в лицо летчику, в смятении произнесла девушка. — Неужели вы уже не верите?
Вернер нахмурился.
— Я не имею права отвечать на такой вопрос. Ведь я вообще ничего подобного не говорил… Могу тебе только посоветовать: если дела на фронте ухудшатся, постарайся поскорей уехать в Германию. Там тебе пригодится мое завещание. Имея хотя бы маленькое приданое, ты сможешь выйти замуж. Только выбирай простого, трудолюбивого человека.
Он умолк и, вдруг спохватившись, настороженно блеснул глазами.
— Об этом разговоре никому не рассказывай. Слышишь? Боже тебя упаси, Анна! Учти — я вынужден буду отказаться от своих слов, скажу, что ты на меня клевещешь… Мне они ничего не сделают, а тебе будет плохо, очень плохо.
— Как вам не стыдно, Людвиг! Неужели вы думаете…
Летчик усмехнулся и сильнее прижал к себе ее руку. Смешная Анна! Разве он в чем–либо подозревает ее? Он только предостерегает. Сейчас за такие разговоры… Как он желает счастья этой девушке!
— Я не могу принять ваше завещание, — сказала Оксана и тяжело вздохнула. — Это будет дурным предзнаменованием… Я хочу, чтобы вы целым и невредимым дождались победы.
— Война не считается с нашими желаниями.
Людвиг вдруг остановился и как–то беспокойно посмотрел по сторонам.
Они вышли за город и находились на холме, поросшем редкими деревьями и кустарником. Тут, как и везде на окраинах Полянска, было много садов и пустырей. Внизу, в неглубокой выемке, лежало прямое широкое асфальтированное шоссе. На нем виднелись рыжие от ржавчины рельсы трамвайной линии. Шоссе тянулось к мосту, там, за мостом, находилась железнодорожная станция.
Колонна невольников должна была пройти по шоссе и тут, на пустырях, уже собралось много народу: женщины с детьми на руках, старики, бабуси, опирающиеся на палочки. Они толпились на обочинах, собирались небольшими группами на пологих склонах выемки. Вокруг них с криками и визгом шныряла неунывающая детвора, затевавшая свои игры, но взрослые стояли молча, тихо переговаривались друг с другом, и что–то скорбное, траурное чудилось в каждой фигуре.
— Похороны? — спросил Людвиг. — Ну, знаешь, Анна, я не любитель… Пойдем. Слава_богу, похороны я вижу почти каждый день на аэродроме.
— Нет, — удержала его за руку девушка. — Это стоит посмотреть. Они вышли провожать тех, кто изъявил желание поехать на работу в Германию.
— Изъявил? — летчик насмешливо поднял брови. — Насколько мне известно, эта операция проводится в принудительном порядке.
— Принуждение — не всегда зло, — сухо сказала Оксана. — Даже пастухам приходится применять палку и кнут, чтобы перегонять скот на лучшие пастбища.
Людвиг удивленно
— Ты, Анна, начинаешь изрекать афоризмы. Не ожидал…
Оксана сделала вид, что рассердилась.
— Я говорю то, что думаю, в чем убеждена. Все эти украинцы, русские — упрямые, тупые скоты, с ними нужно разговаривать только с помощью кнута. Другого языка они не понимают, даже когда речь идет об их благе.
Летчик выслушал Оксану молча, с застывшим лицом. Слова девушки, ее внезапная озлобленность неприятно поразили его. В эту минуту она не была похожа на ту милую, наивную Анну, которую он так любил и оберегал.
— У тебя портится характер, сестричка. Ты становишься плохой христианкой.
— Вам нужно было выбрать профессию пастора, а не военного летчика, — отрезала Оксана.
Людвиг рассмеялся.
— Да, но уже поздно исправлять ошибку. К тому же кирха с детских лет наводила на меня уныние. Впрочем, дело не в моей профессии. Я все–таки не понимаю, как ты, молодая девушка с доброй, чистой душой, можешь ненавидеть, только ненавидеть тот народ, среди которого выросла.
— И не поймете, — гневно ответила Оксана. — Ваших родителей не раскулачивали, не высылали на север, у них не отбирали все имущество. Ваше имение — в Германии. А у меня отняли все. Вот эти люди!
По–недоброму прищурив сердитые глаза, Оксана смотрела с холма на шоссе. За это время людей прибавилось, они стояли шпалерами по обе стороны дороги. С холмов спускались вниз все новые и новые группы. По ту сторону выемки мальчишки карабкались на высокие деревья. И вдруг точно внезапный порыв ветра зашелестел листвой:
— Ведут, ведут!
Оксана оглянулась. Подполковник Вернер, аккуратно расстелив носовой платок на траве, сидел, опершись спиной о ствол тополя, вытянув длинные ноги. Он успел сорвать с дерева тонкую прямую ветку и обрывал листья. Его совершенно не интересовало то, что происходило на шоссе. Людвиг раздумывал о другом. «Состояние Анны можно понять. Она свыклась с мыслью о наследстве. Для нее победа Германии — пятьдесят десятин. Я ее расстроил… Сейчас она готова ненавидеть всех, и в первую очередь русских — они вторично отнимут у нее землю. Но все–таки пусть она знает об этом и не надеется».
Послышался глухой, неясный шум — нестройный топот ног нескольких сотен людей. Оксана вздрогнула и опустила глаза. Она услышала песню. Это была старинная рекрутская песня.
Налий, мамо, стакан рому,
бо я їду до прийому.
Гай, гей, уха–ха–ха,
бо я їду до прийому.
На студенческих вечерах художественной самодеятельности часто исполняли эту песню. Андрей запевал, Оксана вторила, хор подхватывал припев. Зал гремел аплодисментами, зрители кончали: «бис», «повторить». Полный успех. Но разве тогда им, молодым, счастливым, был понятен до конца горький смысл песни, разве умели они передать всю ее тоску и безысходность?! Только теперь она слышит, как должна звучать по–настоящему эта песня.