Ромашка
Шрифт:
Оксану позабавило возмущение Вернера: он стеснялся посылать матери награбленное барахло, но без смущения предлагал его в подарок сестричке. Логика совестливого мародера. Она не удержалась, чтобы не уколоть его.
— Людвиг, разве эти вещи вы привезли из Германии? Вернер резко вскинул брови и обиженно, строго взглянул на девушку:
— Ты ведешь себя возмутительно. На что ты намекаешь? Может быть, ты думаешь, что я… Ошибаешься! Я выиграл это барахло в карты. Где его взяли другие? Какое мне дело! Я отвечаю только за себя.
— Не сердитесь, Станислав, — мягко сказала девушка, заранее зная, что сейчас произойдет.
—
— Нет, — выдержав его взгляд, спокойно ответила Оксана. — Мне почему–то нравится это имя. Может быть, потому, что так называла вас мать. Ведь вы много рассказывали о ней… Впрочем, зачем нам ссориться? Я принимаю ваш подарок, Людвиг. Мир?
Летчик, все еще хмурый и возмущенный, прошелся несколько раз по комнате из угла в угол и, остановившись, бросил на девушку сердитый, враждебный взгляд.
— Чем ты околдовала меня, Анна? Почему я должен позволять тебе так много? Смотри, ты нарвешься… глупая ты девчонка.
Но вспышка гнева прошла, последние слова Вернер произнес уже с нежностью, глаза его подобрели. Он в недоумении покачал головой.
— Странно… В тебе что–то есть, сестричка… Что–то неуловимое… Но я тебя серьезно предупреждаю — не проделывай таких экспериментов с другими. Тебе не простят.
Это была тревога старшего брата за судьбу молоденькой, еще не знающей жизни сестры. Он опасался, как бы она не наделала глупостей, предостерегал ее, хотел оберечь от беды.
— Хорошо, Людвиг, я учту ваш совет, — сказала Оксана, сделав вид, что она растрогана. — Мне очень грустно, что вы уезжаете. Вы не забудете свою сестричку? Напишете? Хотя бы одно письмо? Вы не представляете себе, как я буду рада!
Летчик нежно потрепал ее по плечу рукой.
— Я буду писать, Анна. Обязательно. Я буду держать тебя в курсе всех событий. По–моему, дела на фронте идут блестяще и победа близка. Кажется, я понял стратегический замысел нашего верховного командования.
Он вынул из чемодана карту Советского Союза и повесил на стене.
— Смотри! Вот Кавказ, Баку, тут у русских сосредоточены основные запасы нефти. Скоро мы нанесем главный удар где–то здесь.
Вернер провел пальцем по карте и вдавленный след от его длинного розоватого ногтя протянулся от Ворошиловграда до Волги. Летчик оглянулся на девушку, желая убедиться, поняла ли она его мысль. Но Анна оказалась разочарованной.
— А Москва? — спросила она капризно и обиженно. — Когда же будет взята Москва?
Людвиг снисходительно усмехнулся.
— Ты плохо разбираешься в военных делах, Анна. Но я постараюсь объяснить тебе в самой популярной форме. Для того, чтобы умертвить человека, вовсе не обязательно поразить его в самое сердце. Свое сердце он будет защищать, прикроет щитом, броней. Но достаточно чиркнуть бритвой по его шее, перерезать сонную артерию, и он тут же выпустит дух. Сердце России — Москва. Оно перестанет биться, когда мы перережем артерию, по которой к нему поступает с Кавказа нефть — кровь войны.
Летчик торопливо достал портсигар и закурил. Глаза его блестели от возбуждения.
— Людвиг, ведь вы не можете знать замыслы генерального штаба, — как можно спокойнее и безразличнее заметила Оксана. — Только будущее покажет…
Вернер не дал ей договорить.
— Разве я тебе сказал, что генеральный штаб посвятил меня в свои планы? Если бы я располагал точными сведениями, я не сказал
Уже уходя, Людвиг вынул из кармана свою фотографию и, посмеиваясь, написал на обороте: «Дорогой Анне Шеккер — моей будущей жене. Майор Людвиг Вернер».
— Вот тебе талисман, — сказал он, передавая фотографию девушке. — Если кто–нибудь будет приставать или обидит тебя, скажи этому мерзавцу, что он будет иметь дело со мной. А теперь идем в кино. Я предупредил твоего начальника, что ты сегодня не придешь в столовую. Эти дни я хочу провести с тобой.
Но только дважды они смогли сходить в кино. На четвертый день самолеты дивизии поднялись в воздух и взяли курс на юго–восток.
Людвиг выполнил свое обещание: вскоре Оксана получила первое письмо. Оно было кратким, всего несколько фраз: «Дорогая Анна, я пишу тебе, сидя на ящике под крылом своего самолета. Здесь жарко, голая пустынная степь, но я несколько раз на день вижу с высоты чудесную реку — Дон. Читай газеты и следи за картой. Потерь у нас почти нет. Настроение прекрасное. Пиши. Твой Людвиг».
Через месяц он снова откликнулся бодрым, восторженным письмом.
«Как ты можешь убедиться, милая Анна, — я не ошибался. Сегодня я один из первых сбросил бомбы на Сталинград. Это особенный город. Он вытянулся узкой длинной полоской по правому берегу Волги. Много заводов, трубы их не дымят. Имеется гигантский элеватор — прекрасный ориентир. Когда Сталинград будет захвачен, первое, что я сделаю, — искупаюсь в Волге. Она здесь разливается очень широко. Величественное зрелище! Наша победа близка. Настроение великолепное. Твой рыцарь Людвиг».
После этого письма майор Вернер надолго замолчал. Ему было некогда, он воевал, мечтал о том дне, когда сможет искупаться в Волге. Но Оксану уже не интересовал рыцарь «Простреленного яблока». Девушка сняла со стены подаренную им карту, сохранившую след ногтя летчика, свернула ее, спрятала под кровать, — она не могла смотреть на карту без содрогания. Людвиг не ошибся: бои уже шли в Сталинграде, гитлеровцы спешили перерезать важнейшую артерию страны.
Эти дни Оксана жила будто во сне. Она работала, как автомат. Ее встречали связные — Тарас, женщина с печальным лицом, старик, похожий на профессора. Она передавала им «посылки» — точную информацию о Полянском аэродроме. Но нужна ли была кому–нибудь эта информация — девушка не знала. Жестянщик не давал о себе знать.
Время, казалось, остановилось. И вдруг что–то произошло. Какая–то перемена… Оксана уловила это не сразу — тон немецких газет был по–прежнему бодрый, но что–то изменилось в военных сводках, в корреспонденциях с фронта. Вернее, сводки стали похожими друг на друга как две капли воды: «В Сталинграде русские удерживают в своих руках только узкую кромку обрывистого берега. Наши солдаты видят Волгу. Успешные бои, противник потерял… потоплено… захвачено… взято в плен…» Так сообщали позавчера, вчера и сегодня. Проходит еще несколько дней — картина без изменений. Радостная волна надежды нахлынула на Оксану. Она повесила карту на прежнее место и, придя домой, подолгу ее рассматривала. Маленький кружочек на правом берегу Волги притягивал к себе ее глаза. Сталинград… Судя по снимкам из газет, города уже не существует, но он не сдается.