Роман

Сорокин Владимир Георгиевич

– Как хорошо! – воскликнула Татьяна, неотрывно глядя на луг.

– Ещё бы, Татьяна Александровна! – гордо приосанился Антон Петрович. – Когда русский народ гуляет – это всегда хорошо! Лучше и быть не может!

– Мне хочется быть там, с ними! – произнесла Татьяна, вставая.

– Конечно, конечно! – подхватил Антон Петрович. – Друзья, Татьяна Александровна совершенно права! Она предлагает нам присоединиться к народу и повеселиться.

– Отлично! – заворочался, вставая, Красновский.

– Танюша, какая ты умница! – умилялся Куницын, любуясь стоящей Таней. Хмель сделал его ещё добрее и счастливее, глаза его слезились.

– Боюсь я этих мужиков! – со смехом встала Красновская. – Наденька, вы пойдёте?

–

А как же! Будем прыгать через огонь, представляете?

– Impossible! Вы – и через огонь?

– А что! – оживился Антон Петрович, сходя с террасы. – Разбежится, прыгнет и растает, как Снегурочка!

Все засмеялись.

Крестьяне, видя, что молодые и гости Воспенниковых сошли с террасы, повернулись к ним и, расступившись, освободили проход к кострам.

Роман взял Татьяну под руку, и они пошли первыми.

Крестьянская толпа шумно приветствовала их. Мужики, бабы, молодёжь – все кланялись, глядя с нескрываемым любопытством.

– Ну что, мужички, довольны? – громко спросил Антон Петрович.

– Довольны! Довольны! – дружно заговорили со всех сторон.

– А вы, бабы, довольны?

– Довольны, довольны, батюшка! – закричали бабы.

– Ну а коль довольны – что ж приутихли?!

Бабы засмеялись, и тут же одна из них – краснолицая, дородная – шагнула чуть вперёд и затянула:

У нас нынче – субботея! Ну а завтра – воскресенье! Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя! Эх! Эх-да! Воскресенье!

Десятки крестьянских голосов сразу подхватили:

Эх! Барыня ты моя, сударыня ты моя! Эх-да! Воскресенье!

Близость поющей толпы подействовала на Романа, как и всегда, завораживающе, а Татьяна вся вздрогнула и замерла, сжав его руку

В субботею – работаем! В воскресенье – отдыхаем! Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя! Эх! Эх-да! Отдыхаем! В субботею – на делянки! В воскресенье – на гулянки! Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя! Эх! Эх-да! На гулянки! В субботею – мы скородим! В воскресенье – хороводим! Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя! Эх! Эх-да! Хороводим!

Бабы и девки пели, приплясывая и кружась, всполохи костров играли на их сарафанах и панёвах.

Вдруг баба, запевшая первой, взмахнула белым платочком и, не переставая петь, взяла за руку близстоящую бабу Та в свою очередь нашла руку своей подружки, а подружка с поклоном подала руку Лидии Константиновне. Лидия Константиновна с радостью приняла приглашение и левой рукой нашла руку Антона Петровича, который тут же схватил свободной рукой руку Надежды Георгиевны, которая, едва не вскрикнув, всё же нашла в себе силы протянуть руку Роману. Ему же не пришлось искать – их с Татьяной руки в этот день были неразлучны. Татьяна вздрогнула, словно почувствовала некий незримый ток, идущий по рукам, но, повинуясь правилам игры, тут же протянула свободную руку стоящему рядом Красновскому.

Баба с платочком тем временем двинулась к кострам, увлекая за собой хоровод. Крестьяне запели ещё громче, слитые воедино голоса колыхали ночной воздух:

В

хороводе – нам встречаться! В хороводе – расставаться! Эх! Барыня ты моя! Сударыня ты моя! Эх! Эх-да! Расставаться! В хороводе – потеряться! В хороводе – огорчаться! Эх! Барыня моя! Сударыня ты моя! Эх! Эх! Огорчаться!

Роман двигался как зачарованный, душа его растворялась в песне, он радостно сжимал руку Татьяны и смотрел вокруг, как ему было свойственно в подобные минуты – словно боясь что-то упустить из виду. А баба уже вела хоровод восьмёркой вокруг двух жарких костров, и взявшаяся за руки толпа послушно следовала за ней.

– У нас нынче – субботея! —

снова затянула ведущая, когда песня кончилась, и крестьяне дружно подхватили.

Ну а завтра – воскресенье!

И песня пошла по новому кругу. Дважды обведя хоровод вокруг костров, баба засеменила к липам. Под ними было прохладно, и песня звучала глуше. Хоровод замелькал между стволами, оплетая их поющей пёстрой лентой.

– Барыня ты моя, сударыня ты моя! – голосила ведущая, обводя хоровод вокруг тёмных стволов и направляясь к кострам. Пёстрая людская лента струилась за ней. Вдруг, когда до костров оставалось шагов двадцать, ведущая пронзительно взвизгнула, отсоединилась от хоровода и, подхватив с боков подол панёвы, побежала к кострам.

Песня тут же стихла – по-видимому, большинство крестьян было готово к такому повороту.

Баба же с разбегу перепрыгнула через один костёр и сразу же – через другой, сверкнув над огнём кружевами юбки и крепкими икрами ног.

Едва она, отпустив подол, повернулась к остановившемуся хороводу, как крестьяне грянули:

Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Баба, что шла в хороводе сразу за ведущей, точно так же подхватила подол и, завизжав, побежала к кострам. Перепрыгнув через оба, она подошла к пританцовывающей ведущей и тоже стала пританцовывать, распевая: “Гори, гори ясно!”

Третьей в хороводе была Лидия Константиновна. Смущённо улыбаясь, она покачала головой, но крестьяне, видя её замешательство, запели громче, прихлопывая в такт. Антон Петрович что-то шепнул ей, она со вздохом подхватила своё длинное платье, обнажив тонкие голени в чёрных чулках, и неумело, по-женски побежала к кострам, вызвав ликование толпы.

Тонкие ноги перенесли её через костры, расплатившись с янтарным жаром лакированной туфелькой. Бабы подхватили тётушку под руки и под всеобщее ликование, смеясь и прихрамывая, она послала хороводу воздушный поцелуй. Антон Петрович не очень проворно скинул пиджак и, крикнув: “Асса, варвары!”, побежал к кострам, взмахнув руками и смешно согнувшись, перепрыгнул один, затем второй, потом оступился и повалился под ноги ловящих его тётушки и баб.

– Ура! – закричал Аким, и мужики подхватили.

– Гори, гори ясно! – снова разнеслось над лугом.

Настал черёд Надежды Георгиевны, и она, к всеобщему удивлению, перепрыгнула костры с девичьей лёгкостью и на радостях расцеловалась с поймавшей её в объятия тётушкой.

Роман понял, что теперь прыгать ему, и повернулся к Татьяне. Лицо любимой светилось детской радостью, она вся трепетала от счастья и была необыкновенно хороша в этот миг.

Роман обнял и поцеловал её.

– Гори, гори ясно! – гремело позади них.