Роман

Сорокин Владимир Георгиевич

– Святую правду сказал, святую правду! – повторял о. Агафон, вытирая выступившие слёзы. – Да и как сказал, Господи! Словно акафист читал!

– Антон Петрович, поздравляю! – Рукавитинов чокнулся своей чашкой с чашкой дядюшки. – Вы просто кладезь талантов!

– За самовар, за самовар, друзья! – не унимался дядюшка, чокаясь со всеми. – Выпьем сей чудный напиток во здравие меднопузого друга!

– За самовар, за самовар! – стали повторять все.

– За самовар! – с улыбкой

произнёс Роман, поднимая чашку. Татьяна подняла свою, и они чокнулись.

– Правда, мой дядя – чудо? – спросил её Роман.

– Да, да! Они все чудесные! – восторженно заговорила она, отпив чаю. – Здесь всё такое чудесное, такое доброе! И он. И ты! Муж мой!

Они смотрели в глаза друг другу.

– Антон Петрович! – говорил Красновский. – После твоей тирады я, во-первых, по праву тамады присуждаю твоему тосту первый приз в виде этого чудесного торта, а во-вторых, слагаю с себя венец тамады!

Все засмеялись и зааплодировали, а Антон Петрович поклонился.

– Друзья, а не пора ли нам зажечь свечи? – спросила Красновская.

– И то верно! – встрепенулся дядюшка и крикнул: – Огня! Огня сюда!

Роман, Татьяна, да и многие сидящие за столом только сейчас заметили, что вслед за давно уж закатившимся солнцем спустились тёплые июльские сумерки.

– Неужели вечер? – изумлённо спросила Татьяна. – Так быстро?

– Да, Татьяна Александровна, это вечер! – заметил Рукавитинов, озабоченно глядя на часы. – Ещё час, и стемнеет, а у меня ещё многое не готово…

Он встал.

– Прошу прощения, Татьяна Александровна и Роман Алексеевич, друзья, я должен вас ненадолго покинуть.

– Николай Иванович, куда вы? – забеспокоились все.

– Секрет, секрет! – улыбался Рукавитинов

– А я догадалась! – воскликнула Красновская.

– И я! – сказала тётушка.

– Ну а я и подавно! – засмеялась попадья.

– Небось шутихи пускать? – мямлил Клюгин, громко прихлёбывая чай. – Видали уж не раз…

– Андрей Викторович, помалкивай, брат! – погрозил ему дядюшка. – Сюрприз есть сюрприз!

– Андрей Викторович, вместо того чтобы дезавуировать сюрпризы, помогли бы мне лучше, – Рукавитинов сошёл с террасы на землю, – а то мои помощники в этом деле весьма и весьма беспомощны.

– Ну отчего ж не помочь, – равнодушно хмыкнул Клюгин, с трудом вставая. – Ради такого дня я на всё готов…

– Отлично. Жду вас вон у того дуба.

Клюгин, пошатываясь, отошёл от стола, но вдруг нетвёрдым шагом приблизился к молодым, наклонился и прошептал:

– А самоварчик-то англичане изобрели!

И, усмехнувшись своей желчной, тяжёлой усмешкой, двинулся за Рукавитиновым.

– Он похож на ворона, – произнесла Татьяна, следя за неверными

движениями сутулой клюгинской фигуры, – на подраненного ворона.

– Я его люблю, – сказал Роман, – даже больше других.

– Да. Я тоже начинаю его любить… – Она повернулась к Роману.

– Чай, чай, друзья! – гремел дядюшка. – Татьяна Александровна, Адам Ильич! Чай пить надобно горячим!

– Я уж и так отведал, – улыбался Куницын. – Как всё у вас славно!

– Чай пить – не дрова рубить! – смеялся Красновский.

– Чай не пьёшь – откуда силы возьмёшь? – вторила ему тётушка.

– Чай-чаёк хмель-хмелёк выгоняет! – хихикал Фёдор Христофорович, наливая чай в блюдце.

– Чай заварочкой силён! – качала головой попадья.

– Как почаёвничаешь – так и попляшешь! – басил дьякон.

– Не то, не то, друзья! – заговорил Антон Петрович. – Чай пей, да дело разумей!

– Отлично! – Красновский с наслаждением прихлёбывал из чашки.

Меж тем парни в кумачовых рубахах зажгли лампу и два шандала.

– Неужели уж день прошёл? – недоумевала Татьяна.

– Наш первый день. Первый.

– Первый! – повторила она, замерев. – Как это страшно звучит! Страшно и прекрасно!

– У нас с тобой всё будет первым, всё впервые.

– Я знаю, я знаю это. Но это меня и пугает, и радует.

– Меня тоже. Хотя… – он задумался, не отрываясь от её чудесного лица, – я люблю тебя так, что мне всё равно, что будет. Я готов ко всему. Ты понимаешь меня?

– Да. Хоть мне и трудно, но я понимаю, – ответила она.

Они улыбнулись друг другу.

Вокруг все с удовольствием пили чай и ели свадебный торт.

К террасе подошёл Гирин и осторожно покашлял в кулак.

– Что, Фаддей Кузьмич? – повернул к нему раскрасневшееся от чаепития лицо Антон Петрович.

– Антон Петрович, просят, значитца, мужички дозволения костерок запалить. Больно в горелки поиграть охота.

– Вот-вот! Это – дело! Палите, палите костры, солдаты Багратиона! – оживился дядюшка. – Чтоб басурман, так сказать, почуял силу… отсель грозить мы будем шведу…

– Значитца – можно?

– Жги, жги, брат! Пусть попрыгают, потешат Ярилу.

– Попрыгайте, а мы посмотрим!

– Formidable! Давно не видела эти прыжки через огонь!

– Только не сожгли бы чего невзначай…

– Зажигай, зажигай, молодцы! Порадуйте жениха да невесту, люди русские!

На лугу сразу же всё пришло в движение, столы опять понесли в сторону, кто-то побежал за дровами. Не прошло и четверти часа, как на лугу запылали два больших костра.

Бабы затянули песню, а молодые девки, взявшись за руки, стали водить вокруг костров хороводы.