Роман
Шрифт:
– Я не могу без вас.
Пяльцы с вышивкой выскользнули из ее рук и упали на пол. Медвежонок заворчал и стал обнюхивать их. Роман приблизился к Татьяне и, взяв ее прохладную нежную руку, жадно поднес к своим губам. Татьяна вздрогнула и другой ладонью закрыла лицо. Прижав ее пальцы к своим горячим губам, Роман словно оцепенел. Медвежонок обнюхивал белые ботинки Романа и тихо ворчал.
Татьяна отняла ладони от лица и прошептала:
– Прошу вас…
Роман поднял на нее свои горящие любовью глаза:
– Я не могу без вас. Эти дни я не находил себе
– Прошу вас, прошу вас… – прошептала Татьяна с дрожью в голосе.
– Татьяна Александровна! – горячим шепотом воскликнул Роман, чувствуя, как дрожь охватывает его. – Позвольте мне видеть вас, быть с вами, не отталкивайте меня! Поверьте, я никогда, никогда не причиню вам вреда, я ни на что не рассчитываю, я недостоин вас, но позвольте мне хотя бы видеть вас, прошу вас, заклинаю вас!
Он сжал ее руку в своих руках. Прелестное лицо Татьяны пылало. Она опустила глаза, не в силах выдержать неистового взгляда Романа.
Медвежонок ворчал и ползал у их ног.
– Сейчас придет отец, – прошептала она. – Я не хочу, чтоб он нас застал.
– Вы боитесь?
– Да. Он любит меня, он очень переживает. Он очень, очень хороший, – быстро произнесла она, словно закрываясь этими словами от Романовых глаз.
– Да, да! Он чудный, добрый, сильный! – с жаром подхватил Роман. – Он спас меня в лесу, я так хочу его видеть!
– О, прошу вас, Роман Алексеевич, прошу, – начала она, подняв глаза, но, встретившись с его взглядом, вздрогнула, словно от ожога, и замолчала, опустив ресницы.
Роман прижал ее руки к своей груди.
– Татьяна Александровна, выслушайте меня. Я понимаю вас. Я прошу простить меня за то, что ворвался к вам так неожиданно, за то, что напугал вас. Но послушайте…
Он сильней прижал ее руки к груди.
Почувствовав биение его сердца, она зарделась еще сильнее и опустила лицо.
– Слышите? Так бьется оно каждый день, каждый час, каждую минуту! Я потерял покой после нашей последней встречи, я забросил все свои занятия. Я не нахожу себе места. Мне хочется только одного – видеть вас, быть подле вас. Я умоляю вас разрешить мне это. Ведь это совсем просто… Но нет, нет! Прежде скажите мне, умоляю вас, скажите мне правду. Я знаю, кто я, знаю все недостатки моего характера, догадываюсь, что, вероятно, многим испугал вас. Так скажите мне, ради Бога, скажите прямо, не противен ли я вам? Коли я вам противен – скажите прямо, не таясь и не щадя меня… я пойму это! Поверьте, после этого я буду уважать и ценить вас еще больше и буду рад, если мы останемся добрыми знакомыми. Но тогда я уже ни в коем случае не буду надоедать вам своим присутствием, клянусь вам! Так скажите мне теперь честно: противен ли я вам?
Не поднимая глаз и не шелохнувшись, она прошептала:
– Вы не можете быть противны. И я… я… мне…
Она прерывисто вздохнула и произнесла, сильно волнуясь:
– Мне было грустно без вас.
Роман прижал ее руки к своим губам, замер на мгновение, а потом покрыл эти руки быстрыми поцелуями.
– Роман Алексеевич… –
Вдруг за окном послышалось ржание какой-то лошади и Орлика.
– Это отец! – прошептала Татьяна, высвобождая руки с такой нежной решительностью, что у Романа замерло сердце. Порывисто наклонившись, она взяла из лап медвежонка уже успевшие побывать в его зубах пяльцы, положила их на стол и, повернувшись к небольшому зеркалу, висящему над комодом, коснулась своих пылающих щек ладонями и потрясенно качнула головой:
– Ах, Боже мой…
Она была столь очаровательна в своем замешательстве, что Роман, оцепенев от обожания, застыл на месте.
За окном залаяла собака.
– Он увидит, какая я… Боже всемилостивый! – шептала Татьяна, качая головой.
Медвежонок, заслышав лай собаки, сопя, заковылял к двери.
– Не бойтесь ничего, – произнес Роман, борясь со своим оцепенением. – Нам с вами нечего бояться!
Он повернулся и вышел вслед за успевшим пролезть в дверь медвежонком.
Роман и Адам Ильич встретились у крыльца, – один спускался с него, другой ж, наоборот, подходил, озабоченно и сумрачно глядя в землю.
– Здравствуйте, Адам Ильич, – произнес Роман.
Куницын остановился и, подняв глаза, посмотрел на Романа своим тяжелым взглядом, показавшимся Роману угрожающим. Но через мгновенье седые усы лесничего дрогнули и сдержанная, но искренняя улыбка появилась на лице этого сурового человека.
– Здравствуйте, – произнес он своим глуховатым низким голосом и протянул Роману крепкую руку. На нем был темно-синий мундир, фуражка с кокардой, на плече висело ружье.
– А я решил – кто-то из лесников пожаловал, – проговорил Куницын, снимая фуражку, и кивнул на Орлика. – А это, значит, вы. Неужели поправились?
Он неторопливо достал платок и принялся вытирать им вспотевший, бледный лоб.
– Я абсолютно здоров, – произнес Роман, радуясь, что наконец по-настоящему встретился и заговорил с этим непростым человеком.
– Ну и слава Богу, – качнул седовласой головой Куницын, косясь на возню медвежонка и грудастого серо-черного пойнтера.
– Адам Ильич, я приехал, чтобы поблагодарить вас за то, что вы спасли меня, – сказал Роман. – Спасибо вам.
– Полноте… – с усталым вздохом произнес Куницын, пряча платок и снимая с плеча ружье. – Пойдемте лучше в дом. Поля! Гаша! – позвал он, повернувшись к стоящему неподалеку большому сенному сараю.
В распахнутых воротах сарая показались две босоногие круглолицые девки. Позевывая и поправляя платки, они подбежали к Адаму Ильичу. Протянув им фуражку и ружье, он приказал:
– Соберите-ка нам закусить.
Девки проворно скрылись за дверью.
Куницын расстегнул верхнюю пуговицу мундира, достал массивный медный портсигар, открыл и протянул Роману:
– Прошу.
Они закурили.
Медвежонок и собака возились на траве поодаль, урча и хватая друг друга, причем мишка часто опрокидывался на спину и отбивался от пойнтера всеми лапами.