Роман

Сорокин Владимир

– Куницын вчера вечером взял собаку и поехал на то место, где вас нашли. Она пошла по следу. Нашла и волка, и вашу шляпу. И даже кузовок с грибами. И лосенка дохлого.

– Вот оно что! – радостно удивился Роман и тут же пробормотал: – Постойте… а отчего же Татьяна Александровна спрашивала меня только что, убил ли я волка?

Клюгин равнодушно пожал плечами:

– Ну, кто ж ее знает. По-моему, эта девица немного того… Все какими-то притчами изъясняется. А впрочем, кто по молодости не мудрил? Я вон в лаптях на лекции ходил, читал Григория

Сковороду… А недельку вам полежать все-таки придется.

– Почему?

– Да потому что у этой канальи волка между зубами черт знает что. Гнилое мясо в натуральном виде. Раны я обработал как полагается, перевязку сменил теперь же. Но заражение крови – это заражение крови. Вам-то еще пожить хочется. А?

– Хочется! – засмеялся Роман.

– Ну и лежите тихо, – сухо проговорил Клюгин. – Вы теперь герой, Георгий Победоносец. Когда встанете, как раз слух о вас уже пройдет по всей Руси великой. По всему болоту все заквакают: слава Воспенникову – победителю!

– Вы Андрей Викторович, неизменны, – Роман откинулся на подушку. – Угостите папиросой.

– Bitte.

Клюгин достал папиросы, и они закурили.

– Скажите, какого черта вас понесло на этого зверя? – спросил Клюгин, доставая из саквояжа бинты, вату, склянку с мазью и ножницы.

– Он так отвратительно жрал лосенка, что я не выдержал.

– И бросились с ножом?

– И бросился с ножом.

– Удивительно, как он вас не загрыз.

– Я сам до сих пор не верю, что я убил его, а не наоборот.

– М-да… любопытно. Для нашей вялотекущей жизни это прямо подвиг… ну-ка, дайте руку.

Роман протянул Клюгину руку, и фельдшер стал развязывать повязку на локте.

– М-да! – усмехнулся Клюгин. – Значит, вот вам как все небезразлично.

– Не знаю, – пожал свободным плечом Роман. – Просто жалко было слабого. А волк так омерзительно жрал. Этот хруст… До сих пор в ушах стоит.

– Да я бы, если б даже ребенка он жрал, еще живого, и то б не вмешался. Одним мучеником меньше – и все тут.

– Уж вы-то конечно не вмешались бы, – пробормотал Роман, чувствуя знакомую брезгливость к Клюгину.

– Ну, правда, посудите сами, один жрет другого, так что ж с того? Волку надобно жрать кого-то. Он же не корова. Вы не набросились бы на корову, когда она жрала траву. А чем этот паршивый лосенок лучше? Или что, в вас эстетика, так сказать, восстала?

– Скорее этика, чем эстетика.

– Да какая к черту этика, это же четвероногие! – засмеялся Клюгин, ловкими, привычными движениями сматывая бинт. – Один жрет другого, потом сам дохнет, удобряет землю, из нее растет трава, которую, в свою очередь, жрет новый лосенок. Паскудный круговорот жизни. И нечего вмешиваться в него. Другое дело – инстинкт убийцы. Это ясно. Увидели дичь – погнались, убили. Это нормально, хотя тоже скучно. Но зачем объяснять это какой-то этикой, каким-то человеческим отношением? Сказали бы еще, что вам по-христиански стало жалко этого лосенка.

– А я именно это и хотел сказать. В каждом из нас живет автономная

мораль, в каждом есть добродетель. И сострадание есть в каждом. Оно может проявляться как угодно и вкладываться в разные, казалось бы пустяковые, вещи. Макарий Египетский, к примеру, пожалел однажды попавшую в паучью сеть бабочку. Это показалось ему торжеством греха над добродетелью. И он ее освободил. Конечно, если бы погибла бабочка, ничего бы не произошло, никакой трагедии. Но он проявил себя как homo sapiens. Как человек с автономной моралью. Называйте это христианством, буддизмом или просто добротой, как угодно. Во мне откликнулся мой нравственный закон, то есть – моя воля. Она и толкнула меня вперед… ух как больно, – Роман поморщился, так как Клюгин в этот момент не очень милосердно отодрал присохший к ране бинт.

– Автономная мораль… добродетель… – морщась, Клюгин бросил старый, меченный кровью бинт на пол. – Да откуда вы точно знаете, что она обязательно в нас? Что доказывает это? То, что люди стараются до поры не убивать друг друга? Поверьте мне, милейший, объявите завтра о роспуске всех правительств, государственных учреждений, армий, об отмене всех законов – реки крови затопят землю. Потечет, потечет кровушка, и утонут в ней эти ваши «автономия морали», «добродетель», этические категории. Все утонет. Все.

– Тогда позвольте вас спросить, почему же эти злые и дикие, по-вашему, люди со времен Адама не только убивали, но и строили города, хранили культуру, объединялись в государства? Не является ли это доказательством того, о чем так просто написал Кант в «Критике чистого разума»?

– Они сбивались в эти самые государства, потому что подсознательно боялись себя! – резко отчеканил Клюгин, накладывая марлю с мазью на рану. – Армия, полиция, департаменты – все создано для обуздания самих себя, своих инстинктов. И культура тоже.

– То есть Бах и Рафаэль тоже, по-вашему, для обуздания?

– Да, да. Для обуздания. Не дергайтесь, молодой человек, а то соскочит, – он стал перевязывать рану. – Бах, Бетховен, Рафаэль – все это ширмы, крышки, под которыми клокочет libido, tanatos, жажда убийства.

– Какая глупость… – вырвалось у Романа.

– Правильно. Это во все времена будет объявлено глупостью. Страх смерти – вот сила, создавшая все религии, породившая государства. Все, все боятся умереть. А я – нет.

Он завязал концы повязки узлом, обрезал ножницами, взял со столика мундштук с папиросой и, затянувшись, встал, подошел к окну.

Минуты две в комнате была тишина, потом Роман произнес:

– Мне кажется, Андрей Викторович, вы об этом жалеете.

Клюгин в ответ лишь усмехнулся и, вытащив окурок из мундштука, бросил за окно.

– Да. Скажите пожалуйста, отчего я так долго спал?

– Я вам опия дал. Вы тогда бредили, в беспамятстве были. Сон – лучшее лекарство, как говаривал Авиценна. Рана ваша вроде не нагноилась, мазь у меня дельная… Да, я еще вчера барышне порошки дал, будете пить три раза в день. Натощак.