Рокко

Кастиль Сара

Писк. Писклявая игрушка Тревора пролетела через всю комнату и попала Мигелю в центр лба. Мигель отшатнулся, и его лицо покраснело. Майк рассмеялся сквозь боль. Он даже не видел, как Фрэнки наклонился, чтобы поднять игрушку Тревора.

— РОККО!

Напряжение повисло в воздухе между ними. Майк подумал, что это говорит о том, что даже напористый Итан не осмелился сейчас вмешаться. Фрэнки был альфа-самцом в комнате, и даже Тревор знал это.

— Пойдём, — потребовал Фрэнки, делая резкий жест пальцами.

— Нет.

Все в комнате дружно вздохнули. Они явно не знали, кто такой Фрэнки,

но все они поняли, что он очень опасный человек. Чего они не понимали, так это того, что стали свидетелями чего-то беспрецедентного. Де Лукки действительно потерял контроль.

— Грейс. — Фрэнки сделал нетерпеливый жест рукой.

— Я никуда с тобой не пойду. — Грейс скрестила руки на груди.

Фрэнки замер, и впервые с тех пор, как Майк встретил его, силовик, казалось, не знал, что делать. Майк надеялся, что проживёт достаточно долго, чтобы рассказать эту историю.

Глава 9

— Ты не пойдёшь одна, — сказал Рокко. — И точка.

Грейс потребовалось несколько мгновений, чтобы определить причину жара, охватившего её тело.

Гнев.

Она была зла. Не просто зла. В ярости. Она позволила чувству наполнить её, наслаждалась этим ощущением.

Когда умерла её мать, она была одинока и потерянна, но никогда не сердилась. Когда дети в школе доставляли ей неприятности — чего не случилось после того, как она встретила Рокко, — она молча терпела. И когда Чезаре причинил ей боль, заставил страдать, показав ей, кем и чем был Рокко, она ничего не чувствовала, пока это ничего не уступило место горю, которому не было конца. В её жизни преобладали утраты и печаль. Но гнев был чем-то новым.

Мощный.

И Рокко пробудил его.

Её сердце бешено колотилось в груди, заставляя кровь нестись по венам. Мышцы дёрнулись и напряглись. Её дыхание стало прерывистым. И горячим. Она была такой горячей. Горячей, как солнце. Когда она консультировала пациентов во время своей стажировки, она говорила о гневе. Она учила людей контролировать его, подавлять. Но она никогда не испытывала его сама. Никогда не понимала его силы. Никогда не чувствовала необходимости принять его и сделать своим собственным.

— Отвали.

У неё почти закружилась голова, когда слова сорвались с языка — слова, которые она никогда никому раньше не говорила. Резкие слова. Ругательства. Злые слова. Она чувствовала себя почти одурманенной этими эмоциями, безрассудной. Рокко был опасным человеком, и всё же, когда она смотрела на него, она вспоминала, каким он был раньше. Она помнила смех и пение полушёпотом, поцелуи и нежные прикосновения. Она вспомнила свой первый раз и то, как сильно он старался сделать так, чтобы ей было хорошо. Даже после всех этих лет в глубине души она знала, что Рокко никогда не причинит ей вреда, и это придало ей смелости дать отпор человеку, который имел репутацию силовика, заставлявшего плакать даже самых закоренелых мафиози.

Если она ожидала, что он ответит так же, то ошиблась. Вместо этого он долго изучал её, а затем опустил руку.

— Я отвезу тебя в больницу.

Это было больше, чем она надеялась, и всё же ей не хотелось

отпускать новые эмоции и уверенность, которые они ей давали.

— Больше никакого насилия.

— Не настаивай на этом. — Уголки его губ дрогнули.

На этот раз, когда он протянул руку, она переплела свои пальцы с его, и жар другого рода пронзил её тело.

— Ты больше не будешь вытягивать из меня такое дерьмо. — Он дёрнул её вперёд, к сломанной двери. — Ты будешь оставаться там, где я тебе говорю. Ты не будешь уходить, чтобы я не знал, где ты.

Он говорил и говорил, пока они выходили из дома. Вероятно, это было самое большее, что он сказал сразу с тех пор, как она увидела его снова, может быть, вообще когда-либо. Рокко никогда не был разговорчивым человеком, и иногда беседовать с ним было всё равно что выжимать кровь из камня. Но ей не нужна была степень по психологии, чтобы читать между строк. Он беспокоился о ней.

Ему было не всё равно.

Его рука крепче сжала её ладонь. Такой тёплый. Такой сильный.

Они прошли мимо парня, прислонившегося к автомобилю, припаркованному на обочине дороги, он прижимал к носу скомканную толстовку. Она открыла рот, чтобы спросить, всё ли с ним в порядке, но Рокко потянул её за собой.

Он остановился перед своим байком и отстегнул шлем со спинки сиденья. Их руки соприкоснулись, когда он протянул его ей, и он прерывисто вздохнул.

— Я в порядке, — тихо сказала она, садясь на его мотоцикл.

Его рука обхватила вокруг её шеи, и он дёрнул её к себе, его рот обрушился на её, его язык скользнул по её дрожащим губам. Жар, желание, страх и гнев — всё слилось в огне его поцелуя. Его губы были твёрдыми и настойчивыми, язык нежным. Отвечая на его потребность, она сдалась, давая ему понять своим телом, что с ней всё в порядке. Его стон пронзил её, когда его язык проник в её рот, овладевая ею. Его рука сжала её волосы в кулак, удерживая неподвижно.

Когда он, наконец, оторвался, они оба тяжело дышали.

— Тебя не было, — сказал он.

Затем он забрался на байк, положив её руки себе на талию, и двигатель с рёвом ожил.

* * *

Больница Святого Иоанна представляла собой лабиринт из белых коридоров, мчащихся каталок, приторного запаха антисептика и людей в медицинских халатах, спешащих во всех направлениях.

— Папа в отделении интенсивной терапии, но никаких вестей о Томе. — Она вытащила свой телефон после того как заполнила документы на стойке регистрации и проверила его в сотый раз, надеясь увидеть сообщение от брата. — Прошлой ночью я обзвонила все полицейские участки, больницы, морги… Я писала и звонила. Я не знаю, где он может быть. Если только…

— Если только он не залёг на дно, — быстро сказал Рокко. Он не сообщил ей, где был всю ночь и что делал, только то, что он также нашёл её отца в Сент-Джонсе. — Подумаем о нём позже, сходи к своему отцу. Ты нужна ему прямо сейчас.

Они нашли отделение интенсивной терапии, но у входа их остановила внушительного вида медсестра.

— Вы член семьи?

— Я, — сказала Грейс. — И он со мной.

— Вашему другу придётся подождать снаружи. — Медсестра указала на стул в коридоре. — Только для семьи.