Родной очаг
Шрифт:
— Да пусть пропадет все добро, коли такое счастье! Полюбовное дело, ага! Дело! Не хочу я такого дела и вас не хочу видеть!.. Ко мне и моим детям — с полюбовным делом! Ха-ха!
— Фрося, ты сама, сама… Захар серьезный мужчина, вот только нет у него счастья в жизни.
— Не хочу я такого счастья, ну! — В исступлении блестела слезами, и злость звенела в ее голосе. — Все, собирайтесь!
Старый Илькович, наверно, уже и поднялся бы и шмыгнул из хаты, но чугунная рука Лукаша снова легла на его плечо.
— Вы, дедушка, сидите, еще поиграйте мне, — молвил Лукаш. — А вы, хлопцы, идите, слышали, что
— Какие же вы все!.. Ой, горе женщине, что женщиной родилась… — произнесла с горечью и болью. — Вот пришли в чужую хату и распоясались…
— Ну, сестра, тебе не угодишь… По-другому не умеем…
Хозяйка шагнула к Лавровишне, вцепилась в кожаную куртку на груди.
— Что вы молчите, хоть бы вы сказали… Защитите, у кого ж мне просить защиты…
Павло содрал красный свадебный цветок с груди Захара, который уже искал свою фуражку, у обоих суетливые руки болтались по-пьяному. Лукаш зацепился плечом за дверной косяк, и в посуднике задребезжала посуда. Старый Илькович шел с гармошкой так, что казалось, вот-вот упадет и растечется по полу.
Фрося припала лицом к груди учителя, совершенно одеревеневшего. Вот уже, что-то бормоча, и Павло с Захаром ушли, в хате повисла трепещущая, как паутина, тишина. Лавровишня боялся пошевелиться и слово молвить. Волосы Фроси пахли чебрецовым привольем, чадом полыни. Хотелось обнять ее за плечи, прижать, однако он переборол минутное желание.
Ласточка ударилась в окно, и тугой звук удара пробудил женщину. Она словно сжалась от того, что случилось недавно.
— Вы не думайте, сердце у меня не злое… — Принялась прибирать посуду со стола и складывать в цинковый таз на лавке.
Лавровишня не сводил глаз с ее пышных с легкой рыжинкой волос.
— Пусть себе идут, пусть наберутся ума-разума… Вы не думайте, я вас не гоню. Побудьте, а то еще вернутся, от них всего можно ждать… Что вы тут, в Хвощевке, делаете?
— Рыбу ловлю в речке, вот и встретился с Павлом. — Приезжий учитель сам ухватился за свои слова — В полдень клева никакого не было, может, хоть к вечеру станет брать.
Выведя гостя за порог, стала в проеме дверей, словно в деревянной раме, смотрела, как он собирает рыболовные нехитрые снасти. Уже устала от гнева и слез, лицом по-весеннему засветилась.
— Так ждать, что на уху наловится?
— Вот к речке пойду — и спрошу у рыбы…
А рыба молчала. Речка утихомирилась, ветер уже не стриг пенные барашки волн, и поверхность зыбилась дрожащими оспинами-морщинами. Лавровишня и сам толком не мог понять, почему отправился на берег, а не на автобусную остановку, чтобы ехать домой. Присев на корточки, курил, и недавняя то ли свадьба, то ли сватовство вновь и вновь возникали в памяти. И неожиданно для самого себя оглянулся на тропинку в тальнике, будто снова надеялся услышать там веселый мужской голос, однако тальник молчал, изредка отзываясь короткими вспышками воробьиного щебета.
Вскоре рыба начала клевать, и Лавровишня опустил в садок зеркального подлещика, а за ним и сазана. За подлещиком и сазаном клюнуло несколько ершей, а затем довольно большая красноперка, и учитель обрадовался удаче, на которую уже перестал надеяться. Если бы тут, в Хвощевке, найти рыбные места, да если б место подкормить. И еще не успел додумать соблазнительной мысли,
Ветер улегся, оставив на лугу вытоптанное лежбище и до предельной прозрачности вымыв небо. Речка дышала свежо, и крадущиеся маленькие волны по-мышиному мягко шуршали у ног. Лавровишня, вспомнив про автобус и дорогу до райцентра, вытащил садок из воды — и рыба забилась, разбрызгивая капли, пахнувшие илом, роголистником и слизью.
Бузиновой улочкой рыжий Валерка и чернявый Юрко вели на налыгаче теленка с пастбища. Теленок посвечивал белым пятнышком-цветком на лбу. Остановились мимоходом в пахучей бузине, и теленок заслюнявленными губами потянулся к рыбе в садке, хрипло перхнул, а хлопцы дружно засмеялись твердыми, как недоспевшие яблоки, басками.
— С пастбища? — спросил Лавровишня. А так как теленок испугался, то и сам взялся за налыгач. — Втроем удержим, а? Или, может, вы несите рыбу, а я теленка поведу…
Хлопцы послушно взяли удочку, рыбу в мешочек со всякими припасами, а Лавровишня вел на веревке рябого теленка, который то и дело упирался в землю гнутыми хворостинками-ногами.
— Ты гляди какой, — бубнил Лавровишня, — безрогий, а хвостом крутит, словно рогатый. Скрутили бы тебе рога, да где их взять, правда, хлопцы?
Далеко в предвечерних сумерках, горчивших крапивой, в плоском овраге на фоне потемневших дубов сверкнуло пригасшее зеркало цинковой кровли. Над зеленым разливом молодой картошки тихонькими огнями мерцали подсолнухи. Хлопцы украдкой переговаривались за спиной чужого дядьки, и их неокрепшие баски поскрипывали, как недозревшие яблоки. На мгновение Лавровишня почувствовал в душе легкую и сладкую уверенность, будто возвращается домой, где его ждет семейный уют.
Фроська, повязанная белой косынкой, из-под которой вились гречнево-коричневые волосы, стояла на пороге и смотрела из-под козырька ладони, как они приближаются бузиновым руслом улочки ко двору…
В СТЕПИ НА СТАНЦИОННОЙ ОКОЛИЦЕ
Перед застывшей зеленой волной лесопосадки, что тянется вдоль железнодорожного полотна, теснятся в летнем тенечке вагончики. Неподвижные колеса упираются в низко запавшие рельсы. Эти вагончики приспособлены не для езды, а для жилья, и рельсы — вместо фундамента: чтобы надежно держали на своих стальных жилах низку вагончиков. Между ними сушится белье, в окошках красочными картинками — цветы в горшках, там и сям виднеются клетки с кроликами или курами, из железной будки слышится свиное хрюканье, а неподалеку плачет младенец. Рядом торчит графически четкая арматура электросиловой подстанции.
— Тут когда-то было чистое поле, — говорит Кужильный, оглядываясь вокруг, и лобастая его голова поворачивается, словно радар.
Мимо вагончиков и подстанции выходим к территории огромного крупзавода, который вздымается в небеса большими и маленькими серыми строениями. Сюда, от станции, ведет железнодорожная ветка, две железные полосы, заросшие пыльными полынью, репейником и чередой.
Чернокожий, словно дегтем вымазанный, дядько Стах, что идет с нами по солнечной станционной околице, останавливается между блестящими, как разлитая ртуть, рельсами и тычет костлявым пальцем в шпалу, забрызганную маслом.