Родной очаг
Шрифт:
«Верно, не за того принимают, чертовщина какая-то, и как только влип в эту чертовщину! Свадьба, у невесты двое детей внебрачных, у жениха две жены брошенные и двое брошенных детей. Вот и пойми, учитель, кто прав, кто виноват, вот и пойми, как тебе вести себя на таком празднике».
— Моя Фроська — ого баба, она и от тебя с дитем не замешкается, пусть родятся дети, потому что мир на детях стоит. Имеешь двух своих, тут тебе тоже двое — и не заскучаешь! Вот с ними и наиграешься в футбол, правда, Илькович?
Илькович, задремав за столом, содрал с
— Нас у матери было семеро, я седьмой, так я, седьмой, остался, все померли.
У жениха отвердели зрачки, а взгляд свой он словно вылил в несколько слоев, чтобы был крепче.
— А я один вот высеялся, теперь бобыль бобылем.
— Высеялся один, а сколько насеял, сколько еще насеешь, — заметил Павло.
Тут Фроська появилась — хоть и лето, но она из-за холодного дня в вязаном шерстяном платье, что искрится-переливается, мерцает снегом на выпирающих бедрах, будто это сугробы у женщины, а еще ж сугробами у нее и груди подвижные. Вся разгоряченная, будто стремительную грозу одели в платье, и гроза эта сияет густой зеленью женских глаз, вихрится коричневым облаком летящих волос.
— Без тебя, сестра, выдаем тебя замуж, а ты где цветешь и пахнешь?
Фроська долгим взглядом прикипела к Лавровишне, словно пила, утоляя жажду, с его лица, и сказала:
— Да все отбивалась от Лукаша.
— Так долго отбивалась?
— А как ты быстро отобьешься, коли ирод надумал нацеловаться в последний раз.
Заезжий учитель любовался Фроськой, которой только и не хватало в хате, и теперь хата словно наполнилась неугомонной женской грозой, что хотя и уселась за стол, но, казалось, кипит, пульсирует, а невидимые струи тревоги разбегаются от нее.
— Пусть нацеловывается, — засмеялся жених. — Я не скупой!
— А он у тебя не спрашивал, — засмеялась Фроська.
Брат перевел разговор:
— На какую работу устроишь Захара?
— Пусть идет к свиньям. Я за коровами буду ухаживать, а он за свиньями, заработки хорошие.
— Можно и за свиньями, почему нельзя, — принял официальный вид жених, и теперь его пшеничного замеса щеки словно почерствели. — Только я по строительству всегда, маляр…
— Строительства в Хвощевке хватит на всякую голову, и на его.
Старый Илькович, перестав дремать, бринькнул голосом, словно сухим стеблем:
— Без работы не пропадет, с кельмой по людям — на вечер сыт и пьян. Вот как я — с гармошкой всегда у меня дело. Кто с чем! — И старик ткнул в Лавровишню: — Вот он, скажем, с удочкой.
— Я тебе, Фроська, не привезу бог знает что, сама видишь.
— Я твоего Захара не хаю, а только ты уже привозил одного, с лесоторгового склада на железной дороге… Видно, он возле того лесоторгового склада до рассвета бегал пиво пить, а вечером ползал на четвереньках.
— Ну, Фроська…
— Что Фроська?! Неделю поспал тут — и в сенях грязный валялся, и в сарае, и на огороде кувыркался, и на погребице. И все с закрытыми глазами, из ушей у него текло. Отпуск, вишь, у него, отпущенный — вот и фасонит после работы.
— Фроська, не забывай, что ты не первой молодости, да и товар твой не на всякого покупателя, а на любителя.
— Тоже мне, любители!
Приезжему Лавровишне подняться — да и прочь отсюда, а его как пригвоздило. Тут во дворе гуркнул мотоцикл, из коляски мотоцикла рыжей брызгой брызнул рыжий Валерка и черной брызгой брызнул чернявый Юрко. А из-за руля поднялся бычьего сложения комель в рябом мотоциклетном шлеме.
— О, Лукаша несет… — произнес Павло.
Похожий на быка гость пригнулся у порога, а когда выпрямился — едва потолок не подпер макушкой. Хлопцы у него под левой и правой рукой стояли, как грибы.
— Снова тебя принесло! — с радостной мукой в голосе молвила Фроська.
— А почему бы и мне не повеселиться на твоей свадьбе? — И погладил детей по вихрам. — Правда, хлопцы?
Хлопцы улыбнулись. Лукаш тяжелым мешком опустился напротив жениха с красным свадебным цветком на груди и, налив всем водки из бутыли, сыпнул рассыпчатым насмешливым голосом:
— Так горько или не горько? Давайте выпьем, чтоб стало горько.
Кто выпил, а кто лишь пригубил, а в Лукашевой горлянке аж булькнуло. Он впился жесткими глазами в помидорной окраски лицо, что сияло через стол, и не отводил взгляда. Предчувствуя недоброе, Павло спросил:
— Ты чего пришел?
— Я у Фроськи напросился прийти, вот и пришел.
— Нет, чего ты пришел?
— Так я вроде и не чужой для Фроськи!
— Пришел сюда со скандалом?
— Где со скандалом? Вот пью «горько»! — Лукаш налил полстакана, выпил. — Про Фросю хочу доброе слово сказать, расхвалить, ведь кто еще так хорошо ее знает, как я? Правда, Фрося?
— Кому твоя правда нужна, а? — наседал Павло.
Сестра поглядывала в окно, где покачивались подсолнухи и кукуруза, где по картошке прокатывались гривастые волны.
— Дети, а ну кыш во двор, нарвите кроликам какой-нибудь травы, — шикнула на детей, что сразу же послушно вышли.
— Фроська — это же клад! Вон какие пацаны достанутся с нею даром, самому греть лоб не придется. — И, заметив, что старый Илькович поднялся и пошатывается над столом, Лукаш положил корчеватую ладонь на плечо и посадил старика. — Да не линяйте вы со своей гармошкой, как же мы тут без музыки! Полюбовное дело — и без музыки…
— Полюбовное дело? — Лицо у Фроськи побелело, словно снежком посыпало по румянцу. — Какое полюбовное дело?
Вдруг глаза ее налились слезами, что провисли по щекам влажными стежками, и обратилась к молчавшему Лавровишне:
— Хоть вы защитите… Такой базар, а на базаре из-за меня торгуются.
— Ты сама просила — привезти и познакомить! — без всякой злости, по-прежнему весело напомнил Павло.
Жених мял пальцами губы, они кривились и дрожали.
— Фрося, Фрося, — сказал. — Ты сама и готовилась, гляди, сколько на стол наставила, не пропадать же добру.