Родной очаг
Шрифт:
А разве не он добывал семена, когда посевная была на носу, а в амбарах негусто? Он ведь… Если вспомнить, так и другие хорошие дела водились за ним. Вот то-то и оно, что Дробаха об общественном думал, но с давних пор так: пусть портной знает свое портняжное дело, а в другие не вмешивается. На молокопункте Дробахе как раз и место — словно и родился для этого человек.
Одним из самых памятных событий при новом председателе стало то, как он достал для колхоза племенных быков. Как-то раньше будто и не думали, что следовало бы породу скота улучшать, что от этого сколько бы еще доходов появилось. Из года в год водили збаражане к старым колхозным
Двух племенных быков достал где-то. И чтоб сказать, откормленные, или сытые, или такие, что ты до их рогов не достанешь, или из ноздрей у них огнем пышет, — нет! Внешне будто и не лучше збаражских, только вроде как стройнее, точенее тела у них. Если кто шел через коровник, заходил посмотреть — как там и что. Будто и ничего особенного, да попробуй угадай…
Покрывали быки збаражскую беспородную скотину, отелится корова — и опять попробуй угадай, что из той телочки или из того бычка выйдет со временем.
А потому еще так много говорили о породистых быках, что Бахурка способствовала этой болтовне. С тех пор как выходила она телочку для колхоза, из которой хорошая корова получилась, чувствовала себя Бахурка гордой, словно все стадо она одна выходила, а без нее оно пропало бы. И когда прошел слух об этих быках, надумала старая наведаться в хозяйство и поглядеть.
А нет такого быка, который когда-нибудь да не сорвался бы с цепи да чтоб скотники его не поймали.
Как раз на ту пору бык один — куцехвостый, бока горят красным блеском, глаза налиты злостью — выскочил из своего станка. Не скакал он, не гонялся ни за кем, — нет, а только двух дядек, работавших на скотном дворе, к себе не подпускал. Вот так они и стояли друг против друга, и неизвестно, сколько бы еще стояли, если бы не Бахурка. Шла она потихоньку, ко всему внимательно присматривалась — и вдруг остановилась, увидя быка. Бык тоже увидел ее и уставился на старую.
Бабка подняла руку, сложила пальцы и перекрестилась.
— А вы чего тут слоняетесь? — крикнул один из дядек. — А ну, бегите домой!
Старой бы спокойно повернуться и пойти назад, а она возьми и побеги. А ей еще и вдогонку крикнули:
— Бегите!
Бык двинулся с места и неторопливо подался следом за бабкой. Бахурка оглянулась, и показалось ей, что бык бежит. Попробовала прибавить ходу, запуталась в длинной юбке, упала и лежит, охватив голову руками. Ждет, когда бык на рога ее поднимет.
Бык остановился над старухой, сопит и фыркает. Тут и дядьки подбежали, залыгали его, а бабка все лежит. Стали ее поднимать… Ох и ругала же их Бахурка!
— Раньше, — говорила, — были у нас быки как быки, а эти? Чего это они на живого человека кидаются?
— Живой дух в вас учуяли.
— Рога бы им скрутить!
— Вы бы взяли да и скрутили!
— Я еще на ваших быков найду управу!
Потом обходила скотные дворы десятой дорогой, однако это не спасло ее — и надолго! — от насмешек односельчан. Дети, как водится, всюду дразнили ее, а старшие (словно у малых ума заняли) тоже часто спрашивали у бабки, как там колхозным быкам живется и скоро ли она скрутит рога им…
Старший Ганкин сын, Иван, поступил в ФЗУ. Хотя там его и одевали, и кормили, и жить было где, однако Ганка не могла, чтобы не послать посылку ему или не передать что-нибудь, если знакомые в город ехали. И все спрашивала в письмах, когда же он в
Как раз все в хате сидели. Саша с Толиком готовили уроки, а мать у печи возилась. Она видела в окно, как кто-то быстро прошел по двору, а кто — не заметила. Чужой, кто ж еще. Тут и в дверь постучал, и на пороге стал. Она глянула — вроде бы и узнает, и вроде нет. Дети тоже из-за стола поглядывают с любопытством. Толик первым сорвался с лавки, кинулся к Ивану — тогда уже и мать узнала.
Иван и в самом деле изменился. Не только форма изменила его фигуру, а и сам он за это время сильно вытянулся, и хотя в плечах, может быть, и не стал шире, однако повзрослел и выглядел уже не мальчиком, а человеком более зрелым, опытным…
Сели есть. Ганка холодец поставила на стол, картошку и кислое молоко.
Хорошо Ивану было: и что домой добрался, и что видит всех своих. Спросил мать:
— А не забыли, как кур продавали?
Толик и Саня дружно засмеялись — они тоже знали эту историю.
— Продавала, — подтвердила мать, но не засмеялась весело, как ее дети, а стала строже.
— И наторговали?
— Знаешь, Иван, — без зла, добрым голосом сказала Ганка, — всякое бывало. А вот если я стану вспоминать, что за тобой водилось?
— Да я уже не такой, — кинул хмуро.
— И мы не такие, — ответила с особым выражением.
Меньшим не терпелось еще пошутить, но Иван смерил их таким взглядом, что они сразу успокоились.
Приехал старший сын в субботу, а в воскресенье та самая Шамраихина Антошка, из-за которой он когда-то грудь наколол (а кажется, будто вчера все это было), та самая Антошка замуж выходит. Иван сначала не думал идти на свадьбу, дома хотел пересидеть — а потом решил: почему не пойти, или он боится кого? Нет, не боится, не виноват ни перед кем.
И пошел. Антошка сразу его узнала, подошла. И была уже это не та ребячливая Антошка, а Шамрай Антонина, полнотелая и цветущая, и глаза ее под широкими бровями шевелились, словно две синицы, опьяненные ярким днем.
— За кого же ты замуж выходишь? — спросил, а губы — ты гляди, мог ли такое ожидать от самого себя — возьми и дрогни.
— За кого ж еще — за своего мужа! — ответила весело.
— Уже и за своего?
— За своего, потому что он первый раз женится.
— Ох и повезло ж тебе, — пошутил.
— Повезло, — ответила. — А ты что — в науку пошел? — И лукаво так: — А жениться не собираешься?
— Не собираюсь.
— Это почему же?
— Тебя ведь уже забрали.
Она засмеялась — хорошо, счастливо.
— Теперь столько девчат развелось!
— Развелось, но что же делать, если ловкости нет у меня.
Шутил, и все-таки давило что-то в груди, будто туда мелкого песка насыпали, а потом еще и ладонями стали мять.
В хату к молодой не пошел, хотя его и приглашали. Но тут кто-то из хлопцев дал выпить, и он выпил немного. Потом танцевал, смеялся, шутил. Его расспрашивали об учебе, о городе, и Иван рассказывал много и охотно. Хорошо ему было в родном Збараже, где все знакомые, где каждый, кажется, комок земли знаешь, да и небо словно не такое, как надо всем другим миром. Хоть и менялся Збараж, становился лучше, богаче, но для него оставался тем же самым селом, где он родился и где впервые глотнул воздух.