Родной очаг
Шрифт:
— За вами не угонишься, — сказала, жалея, что свернула в Ганкин двор.
Ликора быстро заморгала, — взяла корочку хлеба, но не донесла до рта, положила назад.
— А ты и не гонишься! — пел своим женским голоском Македон, повышая тон, чтобы все слышали. — Не очень ты гонишься! Сюда — круть, туда — верть! Вот и все.
— А вам-то что? — кривилась Клара.
— Мне?! — вскрикнул Македон. — А кому ж тогда дело, как не мне? Разве я не твой дядька?
— А-а, десятая вода на киселе…
— Нет, ты скажи, чего это ты летаешь? Почему мужа не
— Не хочу, — с деланным спокойствием ответила Стефанишина. И стала ложкой ковырять в студне.
— Лучше ты, чем другие, или умнее? Или больше у тебя хитрости в жизни, а?
— И не лучшая, и не умнее. И хитрости нет.
— Тогда что же?.. Вот мы посходились тут. У каждого есть кого помянуть. У Тюпы вон двух братьев скосило, словно и не было их. У Глемездика сын лежит где-то в Пруссии, у Роика двух девчат забрали в Германию, только он их и видел. У Ганки сироты вон растут — не сироты, а слезы. Обойди весь Збараж — у каждого такое, что не расскажешь… Ну, а ты? А ты чего ж никого не народила? Вот признавайся!
— А для чего? — совсем тихо спросила Стефанишина, и губы ее побелели и утончились. — Чтоб поминать вот тут?
— Что? — не понял Македон.
— Родить, чтобы потом поминать вот так, да?
— Хоть бы и так! — не нашел ничего лучшего разгорячившийся Македон.
— А я не хочу.
— Не хочешь?! — уже совсем по-дурному приставал к ней дядька.
— Конечно. Разве Тюпе хорошо оттого, что у него двух братьев скосило? Или Роику есть радость от его девчат? Нет и не было. Даже хуже оттого, что детей своих имели. А если бы не было их, то и горя они того не слышали бы и не видели. Так для чего же их иметь? Чтоб покалечило, чтоб убило, чтоб маяться им на чужбине? Для чего ж их иметь? — аж вскрикнула Клара.
Никто не ответил, а Македон только рукой махнул. Мол, что с дурной бабой говорить: ты ей про одно, она — про другое, ты ей про панских гусей, а она тебе про панского подпаска!
— Не всем же одна доля… — проговорил Тюпа.
— Не всем, — согласилась Клара и провела пальцами по бровям, словно разглаживала их. — Тебя не убило. А твоим убитым братьям от этого легче?
— Не всегда же и убивать будут, — встрепенулся Македон. — Разве теперь так, как недавно было? Не так!
— Не война, так другая беда, разве угадаешь? А только без беды никогда не обходилось.
— Э-э, молодица, — покрутил головой Тюпа, — чем так жить, лучше совсем не жить.
— Это почему же? — не согласилась Клара. — Я сама по себе. Какая есть — такая уж и есть. Что имею — то имею. Но детей родить для беды — не хочу. Не хочу, чтобы их убивали, калечили. Не хочу, чтобы потом мои дети проклинали и жизнь, и меня, которая родила их.
— Тра-та-та-та! — оборвал Македон. — Ты в городе научилась говорить, а слушать совсем разучилась. Санька! — крикнул он, увидя Ганкину девочку, которая вместе с другими детьми крутилась поблизости. — А ну-ка, иди сюда!
Саня смело подбежала — лицо блестит
— Доченька моя, — обнял ее Македон, — ты свою маму проклинаешь?
Саня удивленно зыркнула на мать, пробежала взглядом по всем лицам — и ничего не сказала.
— Тебе хорошо живется? — допытывался объездчик.
Саня утвердительно кивнула головой.
— Мама тебя любит?
Девочка чуть приметно улыбнулась и опять кивнула головой.
— А ты ее?
Улыбнулась широко и закивала чаще.
— Так ты ее не проклинаешь?
Саня скривила губенки, вырвалась от дядька Македона и побежала к подружкам. Оттуда она поглядывала на взрослых, словно надеялась, что ее опять позовут, но про Саню сразу же забыли. Дядько Македон чувствовал себя победителем в этом споре, Стефанишина, притихшая и словно бы запечалившаяся, потом сидела уже тихо, понурившись и никуда не торопилась. Прислушивалась к разговорам, порывалась даже что-то свое вставить, но так ничего и не сказала.
— Спеть бы, — предложил Глемездик, когда уже стемнело.
На него осуждающе зашикали. Глемездик вобрал голову в плечи и надулся как сыч. Начали расходиться. Мужчины ушли сразу, а женщины уже после них — нужно было поговорить еще о том о сем.
Последней, забрав с погреба иконку, ушла Бахурка.
Жить в селе и не держать кур — это, наверно, только безголовые умеют. Курица — не поросенок, за ней и ухода-то меньше. Дал ей горсть каких-нибудь высевок, налил в черепок воды — и на весь день. А если она сдохнуть не хочет, пусть сама поищет себе корм, мало, что ли, червяков в земле? Пусть в навозе покопается, пусть на траве попасется. Известно, не без того, чтобы в чей-то огород не забежала да не покопалась там. Но ведь не только Ганкины куры в чужой огород забредают, к ней тоже поклевать бураки да лук чужие куры наведываются.
Живут в Збараже без коровы, живут без свиньи, но без кур — никто. Даже старая бабка, почти совсем слепая, — даже такая держит нескольких кур. Все-таки яйцо и продать можно, всегда купят, и самому съесть. Придет к тебе ребенок каких-то родичей, так что ты ему дашь? Нет коржика или пирожка — вареное яйцо сунешь в руку.
Иметь кур — не сложно, потому что они сами и пасутся, и несутся, и цыплят высиживают. Но уж если есть куры, нужно иметь и хороших соседей. Можно, конечно, и при плохих держать, но тогда уж будет мука.
У Ганки кур было не очень много, но и не мало. Гусей дети пасли, а куры — всегда на воле, поле ведь рядом. В жнивье или осенью куры ходят такие жирные, квохчут сердито. Свежие яйца всегда в хозяйстве водятся, а зимою, в холода, перед тем как птица от морозов станет легче перышка, — Ганка режет кур. Немного сами съедят, немного продаст, — вот оно хоть и не совсем легко, но все-таки легче. А бывает среди зимы, когда уже все куры перестали нестись, — вдруг одна и снесется! Радости тогда! Курицу эту подкармливают, гладят и каждую минуту щупают: а может, она и назавтра с яйцом?