Родной очаг
Шрифт:
Пока дошли до Хацапетовки, к ним еще прибавилось народу, а когда до Ганкиной хаты добрались — и рядна наносили, чтобы расстелить, и студня, и жареного мяса, и печеного, и пирожков с ливером. Кузнец Панас пришел, дядько Македон со своей женой Ликорой, зашел дед Глемездик. Неожиданно явился и Грицко Кисель. Максим Тюпа — он неторопливо ступил во двор, молча присоединился к мужчинам.
— Садитесь, садитесь, — приглашала Ганка и чувствовала себя так, будто все сейчас собрались, чтобы помянуть ее Волоха. — Что бог послал…
Дед Глемездик
— Сам ее не пробовал ни разу, пусть уж тут попробую…
Когда все разместились, пришла Бахурка. Калитка у Ганки всегда скрипит, в этот же раз и не пискнула. А только подняла Ганка глаза — видит, Бахурка стоит возле погреба, и взгляд у нее такой не людской, будто белены объелась старая. Все молча обернулись к старой и уставились в нее. Бахурка достала из-под темного фартука небольшую икону и, казалось, раздумывала, где бы это ее пристроить. Наконец сделала ямку над погребом и прислонила ее там.
— Вы, бабушка, всех бы святых принесли, — кинул Глемездик.
Старуха не ответила, но ее защитили — неожиданно заступился кузнец Панас:
— Пусть!
Глемездик принялся оправдываться:
— Да пусть. А мне что? Да мне ничего.
Возле рядна потеснились, давая место Бахурке. Баба опустилась — и словно вгрузла в землю. Печаль ее гнула книзу, голова вяла от тоски.
— Не печальтесь, баба, — молвил Тюпа, подмигнув. — Хуже, чем было, не будет.
Кто-то сказал, что нужно было бы позвать Тодоса: как-никак, а к богу он стоит ближе. Во всяком случае, ближе, чем все колхозники Збаража. Ганка ничего не сказала — если хотят, пусть позовут Тодоса, а только она к нему не пойдет. Но звать почему-то никто не пошел. Правда, разговор сразу же на божественное перекинулся.
— Ей-богу, — заговорил своим певучим, почти женским голосом Македон, — если б кроме этого света да еще тот свет был, я бы от него не отказался.
Жена Македона Ликора при этих словах смущенно улыбнулась: мол, вон чего тебе захотелось. Молчи уж лучше, а то смеяться будут.
— А как же там, на том свете? — спросил Глемездик. — Тоже, наверно, колхозы, тоже, наверно, за трудодни работают?
— Чего вы боитесь! Вы ж в лавке работаете, так и на том свете попадете в лавку, — сказал Тюпа.
— А ты, конечно, в бригадиры! — отрезал продавец.
— Меня, должно быть, переизберут.
— Где — тут или там? Вот если б тут!
— А я махал молотом, так и там махать буду? — как-то даже удивленно спросил у всех Панас. — Ну что ж, пускай. Я не против.
Степан Роик слушал-слушал, хмурился, чесал затылок, а потом:
— Как же это так? Если мне глаз выбило, то на том свете я так и останусь без глаза?
Будто и поминки, тут бы тихонько разговор вести, но все вдруг захохотали.
— Поищи на том свете свой глаз, он там где-то светит!
— Только поторопись, чтоб другие не украли!
— А разве и там
На минуту все замолкли. Раздумывали — крадут там или не крадут.
— Хватит вам, хватит! — сказала Ганка. — Давайте поминать, чтоб им земля пухом была, а то сцепились…
Тут и отозвалась Бахурка, на Ганку глядя.
— А вдовы как же? — спросила. — Встретятся ли там со своими мужьями? А дети с отцами?
— Встретятся! — твердо пообещал Тюпа.
— Эх, если бы так, — покачала головой старая.
— А если там Волох уже к другой пристал в примы, а? — пошутил Глемездик.
Боль схватила Ганку за горло, она почувствовала, что сейчас заплачет, — быстро поднялась и пошла в хату. На Глемездика сразу насели:
— И нужно же вам такое молоть!
— У нее Волох такой, что и на том свете не пристанет. И Ганка такая же точно!
— У Глемездика только одно на уме.
— Вот спрашивают у парня: про что ты думаешь, глядя на камень? А я, говорит, все время про одно думаю: про молодиц.
Никто не засмеялся. Кто-то побежал за Ганкой в хату. А она уже идет навстречу. Несет в руках миску с лапшой, а глаза сухие, будто ничего и не случилось.
И в этот момент заметили Клару Стефанишину. Только что, видно, из города: в одной руке полная сумка с покупками, на другой — плащ. И плащ тот чудной: под ним ни от дождя не укроешься, ни в холод не согреешься. Клара от села отстала, а к городу не пристала, да вот хоть плащ себе никудышненький добыла. Она, наверно, и прошла бы мимо Ганкиной хаты, да кто-то позвал. Остановилась и стояла в нерешительности: идти ли ей своей дорогой или ответить на приглашение. Рыженькие ее брови вздрагивали, и остриженные рыжие волосы тоже, казалось, дрожали.
— Ну, садись, садись, Кларка, — говорил Степан Роик, когда она наконец подошла. Подвинулся, давая место. И лишь села Клара, попробовал обнять ее одной рукой.
— Еще что, — совсем не сердясь, сказала Клара и отвела его руку.
— А чего?! — надулся, как индюк, сторож.
— Того, — пояснила Клара.
— Нынче поздненько ты из города, — сказал ей Тюпа. И подмигнул — ну совсем так, как он недавно подмигивал Бахурке.
— Машин не было, так пока добралась… А что это у вас такое? — Ей объяснили. Стефанишина выслушала, провела по рыжим своим бровкам, словно распрямляла их. — А я и не знала…
— Откуда же тебе знать? — упрекнул Македон. — Сколько вон детей подрастает в Збараже, а ты и не каждого знаешь.
Ликора при этих словах густо покраснела и стала внимательно рассматривать рядно.
— Не каждого, — легко как-то согласилась Клара.
— А городских уже изучила?
— И городских не знаю.
— Вот то-то и оно: ни тут, ни там.
Кларе надоели приставания — не ответила.
— А разве не так? — липнул Македон.
Клара умоляюще посмотрела вокруг, будто просила заступиться. Но в селе ее недолюбливали, поэтому никто не вступился.