Родная душа
Шрифт:
…Иван и Надежда молчали, избегая глядеть друг на друга.
– Может, я пойду, если уже можно. Правда, я не взяла полотенец, не знала, что надо…
– Куда? – он, теперь заволновавшись, смотрел на неё.
– Ну, в баню! Если уже готова, давай обмоемся.
Иван встал и, стараясь не хромать, прошёл к шкафу, достал чистое, мягкое полотенце и, неожиданно для самого себя, белый халат жены, присланный давно сыном. И, опять застеснявшись, предложил показать ей, что и как. Надя согласилась и пошла вперёд.
* * *
Пока
– А что так заросло всё? Время нет?
Иван медлил с ответом…
– Время теперь много. Девать некуда. Теперь сил уже не хватает и желания…
– А я огород люблю! Интересно наблюдать, как на глазах всё вырастает, крепнет, соком, теплом напитывается. Вот посадил весной семечко, а к осени
– огромный плод, разве не чудо?
– Конечно, чудо, особенно если бы не поливать, не боронить да не сорняки! Ну, ладно, пойдём уже.
В бане Иван показал, где раздеться, как воду наливать, как пару поддать, чтобы не ожечься. Она, наверняка, всё это сделала бы и без него, но деду вдруг захотелось позаботиться о ней и даже поухаживать.
– Могу воды горячей надоставать из бака, вот сюда – в таз большой, а ты разбавишь, как нравится тебе…
– Да не надо, – и она вдруг, до боли по-бабкиному, даже с её интонацией, назвала его «Ваня».
У него от нахлынувшего радостного чувства заиграло в груди и захотелось смеяться, так давно не испытываемо и, наверное, глупо…
– У меня же тоже дома баня. Но ремонт нужен: пол осел, полок подгнил… Звала соседа, тот посмотрел, говорит: ремонт бесполезен. Надо всё переделывать. Но я потихоньку всё равно подтапливаю – без бани туго. А по соседям ходить не люблю.
Иван, опять не по-взрослому радуясь, выдал: – Ну, вот и ладно, у меня мойся!
Надежда с явным недопониманием улыбнулась:
– Хорошо, согласна. Теперь давай иди, весь уже взмок. Да на улице не стой – не дай Бог, продует. Проходи домой, я скоро…
Иван вышел в вечерний день, и ему хотелось танцевать и кричать от радости. Казалось, что всё будет теперь по-другому – как, пока неизвестно, но, несомненно, хорошо ему и, наверное, ей! Зайдя в дом по чуть скрипящим половицам, вспомнил про телевизор, с похорон закрытый простынёй, снял её и включил. Всмотрелся в прояснившийся экран и понял, что идут новости, а внизу кадра прочитал число и день недели.
Двадцать пятое мая, воскресенье!
Он вдов уже двадцать дней, но в сердце непередаваемое горе уже сменилось на радость, такую давно забытую, но неизбежную при встрече с чем-то хорошим…
«Всего двадцать дней… А она, душа-то её, ещё здесь, до сорокового дня, будет смотреть на меня и оценивать… А я уже и радуюсь, и чуть не вприсяд иду…» – дед загрустил и сел на табурет, совсем запутавшись в себе.
За окнами было ещё довольно светло, и он удивился: вдоль палисада, со стороны дороги, вовсю цвела сирень и белыми, и розовыми тяжёлыми гроздьями соцветий свисала в его сад. Вот как! А он и не
Легко заскрипело крыльцо, радостной мышью пискнула дверь, и вошла она, именно та: теперь Иван был уверен – которая оживит его пустой дом.
– С лёгким паром! – он повернулся и впервой, не отводя глаз, с нажимом продолжил, – Надежда!
– Ой, спасибо! Давно так сладко не купалась в баньке… Даже немного погрелась на полке, три раза поддавала! – она, по-семейному, сняла с головы полотенце, раскинула по плечам волосы, нагнав в комнату вкусный запах банной чистоты, и осмотрелась.
– Вот сюда садись, на диван, он чистый… А лучше приляг, отдохни чуток, я мигом.
– Не надо мигом, торопости нет, мойся в радость. Только не кались сильно, не к чему. Береги себя – не мальчик…
Иван торопливо вышел из дома, весь покрасневший от радости и удовольствия.
– Господи, какая хорошая! – волнуясь, думал он, развешивая одежду по деревянным вешалам.
* * *
В бане остался её запах! Уже узнаваемый, значит, запавший в душу. Теперь стало совершенно понятно: он очень хочет, чтобы она осталась. Насовсем. Чтобы она была и утром, и днём, и вечером… и ночью. Дед вытянул руки и осмотрел себя сверху вниз. Радостного, то есть красивого, было мало. И мышцы висят потянутыми верёвками, и тело – старчески белое, со вздутыми голубыми венами по рукам и ногам
«Эх, лет бы двадцать сбросить, тогда другое дело…» В шестьдесят он ещё очень хорошо себя чувствовал и не знал, как какой орган в теле называется… Но, вот за эти двадцать лет узнал, причём досконально и доподлинно. Ещё плеснув на камни, он вытянулся на полке, наслаждаясь заполнившим парилку жаром… «И козу надо вернуть обязательно! Хорошо, что денег за неё не взял. Что теперь деньги?»
Дождавшись обильного пота, вышел в предбанник, минут десять остывал. Хотел ещё погреться, но передумал. Надо обязательно побриться, и Иван приступил к этому серьёзному делу. Сначала обильно нанёс на лицо пену из пузырька. Затем станком со вставным железным лезвием срезал высокую щетину, злясь и ругая себя за лень: ведь дома лежала электробритва, которой такой волос брился легко: «Сидел кого-то, мечтал, как маленький, нет, чтобы убрать щетину».
После этой пытки снова тщательно намылил лицо и теперь уже добривался кассетной бритвой, под которой щетина не скрипела, а хрустела, как вчерашний снег морозной ночью… Это было так долго и трудно, что к окончанию этой экзекуции он опять весь вспотел и возрадовался, что второй раз не стал париться. Вышел в предбанник, посидел минут пять и пошёл обмываться.
Из бани шёл уже по сумеркам, с трудом натянув на сырое тело одежду. Вот как… застеснялся своего стареющего тела? И ведь халат, тоже подарок сына, есть. Но первобытное волнение всё из головы выбило.