Родная душа
Шрифт:
– Поможешь, сосед, я тебе свою литовку немецкую подарю: сама косит, волшебная…
Проня по-настоящему обрадовался и конкретно загорелся.
– Пакуй, Ваня. Обязуюсь, если бабку тебе не найду, сам огород твой полоть буду! – и быстро, совершенно не пьяно, побежал вдоль Иванова забора домой.
Если бы это было смешно! Иван с трудом зашёл домой и, найдя муравьиный яд от хондроза, решил намазаться, надеясь, что это нехитрое, но конкретное лекарство ему поможет. Пройдя в спальню и включив свет, он снял рубаху и майку. Выдавив из тюбика на ладонь полоску мази, хотел поднять
«Да что же это такое!» Конечно, всякое было, но не так же безвыходно… Решив не мучить себя, втёр мазь в руки, с трудом надел майку и вдруг вспомнил, что не мыл ноги. Решил обмыться в бане, чтобы не мокрить дома. В бане было прохладно. Иван задрожал всем телом, но, поборов слабость, снял штаны и, сев на лавку, стал поливать уставшие и липкие ноги водой. Вылив ковш в таз, привстал и обмыл лицо, содрогнувшись от воняющих мазью рук. «Делаю всё не по очереди как-то… как маленький» – и, вспомнив поговорку «что стар, что млад…», рассердившись на себя, прошёл в дом и сразу лёг…
«Как же быть? А ведь, если бы я первый, как бы Марфа моя поступила?» – он почему-то и не помнил совсем её больной или неуверенной в себе. Казалось, на любую трудность у неё есть ответ или даже конкретное решение. И он ещё раньше замечал, что жил за Марфой, как за каменной стеной, не позволяющей бедам подойти к любимому ею деду.
«Ясно. Она, конечно же, смогла бы жить одна, умевшая всё и обладавшая мужицкой волей…»
Иван смотрел на вечерний свет за окном и, казалось, видел её лицо, почти всегда улыбающееся, и даже слышал её голос, в последнее утро жизни ещё весёлый:
– Дед, я пошла к Марьке, подмою вымя и угощу чем… Ты подходи, подои её. – Там он бабку и догнал, около полуоткрытой двери сарая, припавшую к косяку и шептавшую вмиг пересохшими губами:
– Что-то, старый, больно совсем по груди… и ноги не идут, ватные…
Он ещё пытался помочь ей, но, вмиг отяжелевшую, уронил на землю и, завопив, побежал за фельдшером, не понимая, что делать дальше…
Прибывшая помощь не пригодилась: бабка уже вытянулась, улыбаясь, как в добром сне…
Он, снова сжавшись от испытанного страха, неожиданно задрёмывал на какое-то время, но скоро просыпался, памятуя о пережитом – и так всю ночь! Уже под утро, стиснув зубы, встал, нашёл за стоявшей на шкафу иконой длинные церковные свечи, зажёг одну и, поставив в рюмке на стол, снова лёг. Святая свеча, сладко благоухая воском, легонько мерцала, а он, глядя на плавающий огонёк, в кой-то миг утерял нить своих размышлений и наконец уснул, чётко услышав в последний момент:
– Пускай она будет… я не в обиде… Только не забывай совсем. А так, пускай…
* * *
Утром Иван неожиданно почувствовал себя хорошо. Проснувшись совсем «по свету», пошёл, открыл скандальных кур, выкопавших у двери ямы, и, уже возвращаясь в дом, прижимая к груди три яйца, вспомнил о вчерашних мучениях. Остановился, без боли развёл руки, пошевелил лопатками. Всё более-менее хорошо! «Может, правда, с
– Всё-таки нормально было в бутылке! Я из второй глоток сделал: кого
там, грамм тридцать… и веришь, как зашёл домой, не помню! Смутно только вижу, что старая рот разевает, понимаю даже – ругается, но сконцентрироваться не могу, чтобы отпор дать! Так и проснулся ночью, где не пойму. Думаю, надо потихоньку сползти с полатей, раздеться. И рукой щупаю да ползу на заду, край, значит, ищу! Ползу-ползу, вдруг, брык – стена! А вон оно что: это я на полу ночевал в кухне, даже сил не хватило раздеться и на лежак забраться. А может, она помогла, потому как и спина болит, и шея, и бутылку найти не смог…
Проня, видя, что сосед даже не улыбается, тоже посерьёзнел.
– Но это не главное. Главное, что утром я, отбиваясь от бабки, озвучил твою беду. И, конечно, маленько прикрылся: мол, мы вместе с тобой, по триста… Так она ажно слезу пустила! И уже уехала утром на школьном автобусе в соседнюю деревню, вспомнив там одну вдову, совершенно хорошего качества – как раз тебе!
Проня открыто улыбался полупустым ртом, потому как забыл всунуть в него зубные протезы. Ивана опять накрыла волна боязливого стыда и растерянности…
– А может, не надо, а? Уже вроде и неплохо себя чувствую, и гнуться могу, – он, неожиданно даже для себя, отскочил от стола и, резко нагнувшись, вскрикнул от боли, прострелившей от бедра до шеи… Чтобы не упасть, сел и замолчал.
– Зря ты, Ваня, скачешь. Тебе сейчас плавность к лицу больше, – Проня, усмехаясь, смотрел на соседа. – И чего теряешь, не пойму? Ну, приедет, глянет на тебя, векового ясеня… ну, и ничего себе! То есть хочу сказать, ты, может, и не понравишься, но, может, и, наоборот, с первого взгляда.
– Дак, а чё мне сейчас-то делать? Вдруг, правда, приедет?
– Приедет, точно, если живая! Уж моя бабка всяко не упустит такую инициативу.
– Ну и? Пиджак парадный одевать с галстуком, что ли?
– Да ну, наверно, зачем? Будь, как в жизни, чтобы не обманулась. И немного даже поскули про спину. Чтобы она поняла, что дрова у неё ты колоть не будешь! – Проня опять улыбнулся: – Эх, мне бы чичас жениться, на новой! Ух, как бы я дал дрозда… Однако бабка не позволит, ещё вполне здорова и ни на чё не жалуется…
Потом, плавно перейдя к главному, навялился растопить у Ивана баню, в помощь к лучшему «раскрепощению». И всё совершенно бескорыстно, но, как бы… Иван понял и вернулся с банкой, в которой жидкости было на два пальца.
– Мне, Проня, этой гадости не жалко, но, смотри, обидится твоя бабка на нас, куда щемиться будем? И переедешь ты ко мне жить, заместо той, с «хорошими качествами». Ну, а у меня уж ты не забалуешь, не побегаешь по деревне – вон делов накопилось…
Проня, согласно кивая, опять глянул банку на просвет и закончил разговор: