Родина
Шрифт:
— Тетя Маша, нарисуй мне, как яблоки в саду растут.
— А мне кораблик! Мама Маша, мне кораблик!
— И мне… Да чтобы шел и стрелял в Гитлера!
— Не надо кораблика, не надо, чтобы стреляли! — закричал вдруг тоненький голосок; черноволосенькая девочка соскочила со стула и побежала так быстро, как могли двигаться ее ножки-палочки.
Мария Павловна спокойно встала из-за стола, приветливо кивнула Костромину и Тане, догнала рыдающую девочку, прижала ее к себе и принялась успокаивать. Потом подвела ее к шкафу и вынула оттуда большого резинового кота, надувного, легкого, с белыми пятнышками
— Смотри-ка, Лизочка, котик тебя заждался!
Лизочка обняла кота и заулыбалась.
— Эта девчурка из Смоленщины, навидалась ужасов, осталась круглой сиротой. Таких военных сирот у нас и в ясельном отделении и у дошкольников десятки. Это маленькие, но глубоко потрясенные люди.
Голос молодой женщины звучал тем твердым спокойствием, которое дается знанием безмерности горя.
Она согласилась взять Сережу.
— Я уверен, что у вас ему будет хорошо, — довольным голосом сказал Костромин. — А я не знал, что вы окажетесь такой всеобщей тетей Машей и мамой Машей.
— Это мой муж придумал, чтобы я здесь работала, после того, как у нас прижились наши «дети войны». Мы усыновили их, они тоже Назарьевы.
— А кстати, где ваши детишки? — спросил Костромин.
Мария Павловна с улыбкой сощурилась, разыскивая своих четверых Назарьевых среди этих русых, черноволосых и золотистых головок.
— Вот они!
— Дедушка Тимофей! Дедушка Тимофей пришел! — радостно закричали дети и шумной ватагой, смеясь и визжа, затопали по коридору.
— Дедушка Тимофей у вас? — оживилась Таня, и ее так и потянуло увидеть старого доброго волшебника детства и свидетеля ее сказочной голубой метели. — Что он у вас тут делает, Мария Павловна?
— О, мы с ним вместе одно интересное дело затеяли! Вот увидите!
У окна просторной кухни по-хозяйски устроился Тимофей-сундучник. Его седая кудлатая голова с рыжей бородкой гнома покачивалась в такт его движениям, равномерным, округлым и легким, словно он собирался начинать какой-то необычайный, им придуманный танец. Он прикладывал одну к другой какие-то гладко выструганные дощечки, планочки, деревянные кирпичики, решеточки и казался очень довольным. Его рабочий сундучок, ярко разрисованный птицами и цветами по лазоревому полю, был открыт, и десятки детских глаз восхищенно засматривали в его нутро.
— Дедушка Тимофей, что ты делаешь? — спросила Таня, как бывало в дни детства.
— В самом деле, у вас тут какая-то конструкция, — заинтересовался Юрий Михайлович. — Я слыхал, что вы большой выдумщик.
— Нам, видите ли, без выдумки нельзя, — хитро подмигнул Тимофей. — Наше мастерство игровое, для веселья и счастья жизни. Сундучники мы, сызмальства невестам сундуки делаем. Порасспроси-ка, до войны-то ни одна невеста в нашей лесогорской округе без Тимофеева сундука обойтись не могла. Сундучки у меня были не просто добришко положить, а для удовольствия глазу, для веселья слуху, для памяти счастью: бока расписные, цветистые, с глазками — тут тебе, видите ли, фольга, жесть крашеная, а крышки с певчими замками, с секретами разными — чужой руке не открыть! Стоит такой сундук, красуется, молодым хозяевам в очи засматривает: вот-ста, какой я ладный, вам, молодым, в цвете лет и подавно следует ладно жить, — ведь человек-то всего на свете красивше. Вот вы спрашиваете:
— Домик с золотой крышей? — в один голос переспросили Таня и Костромин.
— Точно! — важно подтвердил старик. — Будет домик особенный, раскладной.
— Домик-самобранка, — с улыбкой прибавила Мария Павловна.
— Вот! Вот этим самым словом и взяла меня Мария Павловна! Домик-самобранка! Который, видите ли, любой детишка (он погладил по голове русого мальчика с любопытными и смышлеными глазками), чуть в разум начнет входить, уже сложить может. Возьмет вот такой детишка все эти досочки и палочки и, как по плану указано…
— А план должен быть очень простым, — живо вставил Костромин.
— Конечно, самый наипростой… Да, так вот, выйдет наш детишка, скажем, весной на полянку и начнет строить свой домик с золотой крышей — сам, своею собственной рукой!
— А откуда золотая крыша, дедушка Тимофей? — спросила Таня.
— Э-э, Танюшка! Была бы голова на плечах, а золото найдется! Порылся я в своих сундучных запасах, понасобирал кусочков развеселой желтой жести… и вообразим мы, как в сказке, что это и есть золотая крыша. Поняла?
— Поняла. Игрушка, вижу, будет интересная.
— И-и, милая, тут дело до самого нутра жизни доходит! Детки-то ведь у нас собрались почти все особенные: войной меченные, кровью обрызнутые. Зверь фашистский у них, мало сказать, всю душу наизнанку вывернул, он им разрушение да смерть показал, разрушение! — возмущенно протянул Тимофей. — Видит такой детишка пожары, убийство, разрушения без конца… разве же это пример? Человеку положено строить, делать вещи для мирной жизни… во-о! Я, скажем, снарядные ящики в артели сколачиваю, потому как тоже фашистских гадов уничтожить хочу… Ну, а детишке своей игрой можно заниматься — так пусть для жизни и старается.
Тимофей обвел всех победительным взглядом и важно вынул из своего рабочего сундука нарисованный на картоне будущий домик с золотой крышей.
— Дайте-ка, — сказал с улыбкой Юрий Михайлович. — А где у вас план самого построения дома, дедушка?
— Вот, вот! — и старик подал большой лист с разметками.
— Знаете, — живо и серьезно произнес Костромин, — здесь еще многое можно упростить. Вы не возражаете, если я посмотрю на досуге и помогу вам сделать этот план более легким для наших маленьких строителей?
— Сделайте милость! — воскликнул Тимофей с радушием и щедростью подлинного художника. — Даже очень рад буду. Дело общее!
Костромин, унося с собой «план строительства», запомнил оживленные и лукавые лица ребятишек, которые слушали и следили за разговором, как посвященные в дело хозяева.
Таня засиделась у детей, смотрела на их игры и возню и немного забылась. Но, выйдя с Тимофеем на улицу, опять вспомнила о своем горе.
Тимофей-сундучник неодобрительно заметил ей: