Родина
Шрифт:
Артем помолчал и добавил просительно:
— С вами, Таня, дружба у нее порвалась, и это ее удручает. Если бы вы с ней поговорили, а?
— Не знаю, Артем, — сказала Таня грустно, — сумею ли… Тяжело мне.
В тот вечер Юрий Михайлович пришел домой пораньше. Ксения Петровна прихворнула и теперь лежала, легонько охая и капризничая.
— Как нелепа жизнь! — вздыхала она, нюхая нашатырный спирт. — Ты слышишь меня, Юра?
— Да, мама.
— Наша Таня бродит сама не своя, побледнела, высохла
— Мама села на своего конька!
— Ну да, другого у меня и быть не может. Только и мечтаю об одном (голос ее задрожал), чтобы, уходя из этого мира, оставить тебя и Сережу счастливыми.
Потом она задремала. Сережу спал. Юрий Михайлович разложил на просторном столе свои расчеты и записи. Собственно говоря, все было решено, части и детали его нового серийного танка уже пущены в производство, но он после удачи стал еще более придирчив и беспокойно изучал все материалы, которые по его требованию посылались из Москвы и из области. Материалы, которые он получал, говорили ему о том, что, потеряв надежду на молниеносную войну, немцы будут искать новые средства, усиливать, совершенствовать свою броневую силу. Он был уверен, что в недалеком будущем придется встретиться с новыми немецкими танками, и потому ему хотелось, чтобы его «ЛС» скорее сошел с конвейера.
Юрию Михайловичу захотелось «помузицировать», но было уже поздно, да и в эти первые дни после несчастья в семье Лосевых он не брал скрипку в руки. Он стал читать стихи Маяковского:
Давайте работать до седьмого пота Над поднятием количества, над улучшением качества. Я меряю по коммуне стихов сорта, в коммуну душа потому влюблена, что коммуна, по-моему, огромная высота, что коммуна, по-моему, глубочайшая глубина.«Глубочайшая глубина»! — повторил про себя Юрий Михайлович. — Да, мирный труд для счастья родной земли — есть ли для коммуниста радость глубже, есть ли высота выше?.. Скорей бы только, скорей дожить до этой поры!..
И Юрий Михайлович решил завтра на заседании партийного бюро резюмировать свой доклад требованием закончить строительство цеха сборки не к 21-му, как предполагалось по уже ускоренному во времени плану, а на неделю раньше, то есть к 14 февраля.
Возвращаясь после ночной смены, Таня столкнулась с Верой, которая словно ждала ее у дверей проходной.
Таня холодно ответила
— Танечек, милая, как ты изменилась… И до чего же У меня сердце болит за тебя! — и она быстро обняла Таню. — Теперь ты меня лучше и скорей поймешь, потому что сама страдаешь. Все-таки личное в человеке — это все! Личное всего сильнее. На словах-то все готовы его затоптать, как старую ветошку, и все говорят, что надо поступаться «своим, личным, мелким» (она явно передразнивала кого-то), а ну-ка отними, отними у них личное счастье — они сразу побледнеют, похудеют, станут ходить как в воду опущенные, свет им не мил… и работа из рук валится!
Последнюю фразу она выкрикнула даже с торжеством. Верочка шагала с таким видом, будто какая-то досадная преграда рухнула на ее пути.
— А главное, противно, что все врут, притворяются, строят из себя героев, — продолжала усмехаться она.
— Кто «строит героев», кто «притворяется»? — резко спросила Таня. Запах одеколона от румяной Верочкиной щечки, круглые букольки, муфта с помпошками — все в ней вдруг показалось Тане неестественным и оскорбительным. — Пожалуйста, не воображай, что если у меня горе, так я буду потворствовать твоему… твоей…
Таня не могла подыскать слова и, гневно отмахнувшись, побежала к своему крыльцу.
— Ну и пожалуйста, не очень нуждаюсь… — пробормотала Верочка и отбросила носком ботинка снежный комочек.
Он откатился. Верочка побежала к краю панели и с силой отбросила комочек дальше, на шоссе, где, взметая голубую пыль, торопливо неслись машины.
— Вот тебе, вот! — мстительно приговаривала Вера и тут заметила неподалеку приземистую и широкоплечую фигуру Игоря Чувилева.
По выражению его лица и движению, каким он засунул руки в карманы черной шинели, Вера сразу поняла, что он все видел и слышал…
«А они ведь с Татьяной в одной смене работают… «Войско Артема»! — раздраженно и горько вспомнила Вера.
— Ты с чего это на дороге стал? — вспыхнула она. — Да и здороваться надо… с теми, кто старше тебя!
— Вы не старше меня, — отрезал Игорь, — вы Артема Иваныча подвели, он из-за вас страдает, стыдится, вот что!
— Невежа! — крикнула вслед Вера.
Прохожие оглядывались на нее. С ненавистью проводила она глазами черную фуражку Игоря, скрывшуюся за углом, и, глотая слезы, продолжала свое гулянье. Но все ей стало противно: и улица, и прохожие, и сама она впридачу.
Всхлипывая сквозь зубы, Вера остановилась на перекрестке, раздумывая, куда ей сейчас итти: к матери — в «старый дом», или на квартиру Сбоевых — в «новый дом»? Ей никуда не хотелось итти, ей даже показалось, что у нее вообще никакого дома нет.