Родина
Шрифт:
В бригаде же Татьяны Панковой станки хотя и солидные, но старой конструкции, и никаких приспособлений, ускоряющих работу, у этих станков нет. Вот почему положение бригады Чувилева гораздо выгоднее — это их твердое убеждение. Однако они вовсе не хотят «упрощать проблему»: давайте-ка, дескать, снизим запланированные цифры бригады Панковой, потому что положение ее невыгодное. Нет, они лучше придумали: нельзя ли обследовать со всех сторон их средние строгальные станки, — а «вдруг обнаружатся такие внутренние ресурсы», благодаря которым можно будет ускорять работу?.. Чувилев, конечно,
Все это было так неожиданно, что Чувилев в первые минуты растерялся и даже не сумел ответить «юнцам» из бригады Панковой. Но те и не торопили его и предложили подумать, но не задерживать: «уж очень время дорого».
Обо всем этом и думал сейчас Игорь Чувилев, склонившись над газетой. Чем больше перебирал он в памяти вчерашнюю беседу, тем неотступнее вставала перед ним необходимость помочь товарищам. Встретив сегодня Таню Панкову, Чувилев чуть было не остановился, чтобы поговорить с ней, но во-время удержался: ведь у него ничего толком еще не обдумано…
Теперь Чувилев сидел в читальне, тихий и хмурый. Понемногу он заставил себя сосредоточиться и прочел много радующих душу сообщений о Сталинграде, и, вспоминая слова ребят из бригады Панковой о «сталинградском времени», он чувствовал, что все больше соглашался с ними. Потом он просмотрел все фронтовые фото, по поводу которых он обменялся впечатлениями с севастопольцем и Сережей, — Сунцова за столом уже не было.
Когда именно Анатолий Сунцов исчез из читального зала, Чувилев не заметил.
«Эх, как бы хорошо было и с Толей посоветоваться! А впрочем, почему это я должен с кем-то советоваться? — подумал он, досадуя на свою недогадливость. — Люди ведь обратились ко мне, — значит, считали, что я, если соглашусь, могу быть первым заводилой помощи моим соревнователям. Значит, мне первому и надо все обдумать, а потом уж советоваться. Вот и отправлюсь сейчас на завод, осмотрю станки… под мою ответственность».
На улице ребятишки катались на ледянках с горки. Ледянки мчались, как бешеные, и так звонко тарахтели под уклон, что Чувилеву будто привиделось недавнее его детство.
«Ох, я был мастер ледянки делать!» — подумал он, испытывая желание хоть разочек прокатиться с горки.
Мальчик лет восьми-девяти, заметив Чувилева, решительно предложил:
— Молодой дяденька… а молодой дяденька, прокатиться хочешь?
— Давай! — обрадовался Чувилев и, подхватив узенькую ребячью ледянку, мигом поднялся на горку.
Чьи-то руки весело подтолкнули его в спину, а ветер студено и озорно свистнул в уши. Ледянка влетела в сугроб, и Чувилева выше головы осыпало снегом. Он громко чихнул от блаженства. Забыв обо всем, он скатился с горки еще и еще раз. Лицо и руки его горели, будто он грелся у большого
— Хочешь, прокачу тебя? — великодушно крикнул он мальчишке, собственнику ледянки, но в эту минуту знакомый голос оказал совсем близко:
— Ай, здорово катается Игорь Чувилев!
Игорь оглянулся и увидел всех троих: Петю, Виктора и Никиту. Их фигуры в черных шинельках ярко выделялись среди бело-синих снегов, и выражение их лиц было видно так же ясно. Чувилев не увидал в них осуждения себе, напротив, все трое смотрели озабоченно и застенчиво. Чувилев понял, что все трое неслышно, как тени, ходили за ним.
Чувилев отбросил ногой ледянку и важно сказал мальчику:
— Получай обратно… Спасибо, малышок!
А потом, обернувшись к своим соревнователям, произнес сердито:
— Уж если случайно на ледянке я покатался, так это не значит, что я о деле забыл!
— Что ты, что ты! — испуганно хором ответили панковцы и, выразительно перемигнувшись, проводили взглядом широкоплечую фигуру Чувилева, который уже шагал по направлению к заводу.
Анатолий исчез из читальни потому, что услышал в зале голос Юли.
После памятного на всю жизнь выходного дня, когда Сунцов, не помня себя, признался во всем Юле, он встречался с ней наедине всего несколько раз. Но эти встречи совсем не походили на ту, незабываемую. Сунцов был счастлив, если удавалось, вдали от чужих глаз, стиснуть ее маленькую руку. Но показать ей, как тогда, всю силу своих чувств Сунцов почему-то стыдился и боялся: Юля все еще казалась ему беспомощной, как ребенок, который не знает жизни. И Сунцов, боясь испугать ее, старался быть сдержанным и оберегал ее от всех случаев, когда ее могли обидеть и сказать ей грубое слово.
«Я женюсь на ней, — чего-то смущаясь, думал Сунцов. — Как только война кончится, так и женюсь!.. А за это время надо денег накопить побольше, чтобы потом, когда мы поженимся, Юле было хорошо. Ей, небось, приятно платье красивое сшить, туфельки купить… Да и в комнате все должно быть как следует. Например, зеркало надо купить особенное, большое, чтобы она могла стоять перед ним во весь рост!..»
И Сунцов затаенно улыбнулся, воображая, как Юля в каком-то чудном платье, которого он не мог вообразить, стоит перед зеркалом. Так же тайком от всех он завел сберегательную книжку и положил на нее сразу четыреста рублей из ноябрьской получки.
Он уже привык гордиться Юлей. Вслух он об этом не говорил, но замечал, что насмешки по адресу Юли Шаниной кончились.
Прошло уже два дня, как в многотиражке появилось сообщение, что бригада Челищевой свое обещание сдержала и дала двести процентов плана. Увидев на первой странице напечатанную жирным шрифтом фамилию Юли, Сунцов загорелся до корней волос и был рад, что никто не наблюдал за ним в ту минуту.
За эти два дня он еще не успел поздравить Юлю, ее трудно было застать дома. Вместе с Соней она помогала старшему мастеру цеха обучать «новеньких», учениц ремесленного училища, которые решили в будущем последовать примеру бригады Челищевой.