Родичи
Шрифт:
Прапорщиков-близнецов он убил двумя выстрелами. Пули попали братьям точнехонько в сердца, и оба умерли почти одновременно. Старший тотчас, а младший двумя минутами позже. Таким образом, Чук и Гек прожили жизни одинаковые, вплоть до секунды продолжительностью, не очень выразительные и не слишком удачные судьбы, как оказалось…
Арококо Арококович далее действовал столь же решительно. Миновал следующую охрану, стрельнув дважды, выбрался на двор, сиганул через трехметровый забор и был таков…
Черномазый оставил после
– Объявляли «Перехват»? – поинтересовался генерал.
– Объявляли.
– Ничего?
– Ничего, – подтвердил начальник изолятора. – Пацанов жалко.
– Жаль, – подтвердил Иван Семенович, вспомнив лица близнецов.
– А в коридоре земляникой пахнет, – зачем-то сказал начальник.
– Ага, – машинально ответил генерал, но что-то резануло его слух, и он почти закричал в трубку: – Всех на вскрытие! Вызовите этого… как его… ринолога! Специалиста по носам! Все проделать срочно и доложить! Ясно?!!
– Так точно! – ответил начальник, удивленный таким генеральским напором насчет ри… ухогорлоноса.
Повесив трубку, начальник изолятора попытался представить, что он скажет двоюродной сестре про смерть ее близнецов… Так ничего и не надумал…
А Иван Семенович, до крайности возбужденный произошедшим, вдруг как-то неожиданно расслабился телом и душой, вспомнив, что они с Машей идут в пятницу на балет в Большой. А еще он опять подумал, что ничего ревностного в душе его по отношению к службе не осталось. Как странно все это. То ревностность в служении Отечеству, то прохлада к родным берегам.
Старость, наверное, решил Иван Семенович, направив машину к дому…
Все следующее утро Никифор Боткин описывал криминальному художнику внешность красавца блондина, а тот, в свою очередь, фантазировал на бумаге.
Катерина находилась здесь же и давала небольшие поправки.
Выпив за завтраком полстакана брома, Боткин даже чувствовал к медсестре расположение и иногда обнимал ее за талию. К обеду в нем проснулось сексуальное желание, и он, сославшись на то, что усталость пришла в его еще не выздоровевший окончательно организм, расстался с посыльным генерала и попытался уединиться с Катериной в дальнем углу сада, желая овладеть ею, просто распнув у дерева.
Не слишком поддаваясь, Катерина все же обхватила руками ствол сосны, чувствуя, как Никифор елозит руками в ее нижнем белье.
– Так девка я?! – пытала медсестра, напрягая ягодицы и мешая Боткину.
– Не девка, не девка! – раскраснелся хирург.
– Вагина я ненасытная?!
– Нет, мышиный глаз! – трясся Киша.
– То-то!
Наконец Катерина расслабила ягодичные мышцы, выгнулась кошкой, обтачивающей коготки о древесную кору, и изошла соком.
Здесь Никифор почувствовал неладное.
Что-то не задалось в его мужественности. Мозг желал женской плоти, а тело было несостоятельно.
– Черт! –
– Не получается? – поинтересовалась Катерина.
В ответ Никифор только бессмысленно пыхтел.
Медсестра качнула попкой, отталкивая несостоятельного любовника, и в мгновение оправила нижнее белье.
– И очень хорошо! – резюмировала девушка. – Мозги останутся в целости и сохранности!
Надо было видеть потомка славных предков в данную минуту. Дрожащий, со спущенными штанами, открывающими совсем неприглядную, бледную немощь, хирург хлопал рыжими глазами и готов был разрыдаться немедленно.
Здесь Катеринина душа, любящая Никифора всяким, не выдержала и пролилась на мужчину теплотой.
Девушка обняла возлюбленного за шею, гладила его рыжую поросль, нащупывая рубцы, и приговаривала:
– Ну что ты, дорогой!.. Стоит ли волноваться из-за ерунды?..
А Никифор плакал тихонечко в ответ, пытаясь застегнуть брюки.
– Это бром все, – успокаивала медсестра. – Не рассчитал…
Неожиданно Никифор отпихнул подругу, сощурился зло и прошипел:
– Ну что, вагина, добилась своего! Исчерпала до дна!!! Да ты…
Не успев договорить фразы до конца, Боткин помчался к дверям больницы, обнаруживая неординарную прыть спринтера, и уже через двадцать пять секунд оказался в кабинете коммерческого директора, где заорал истерически, что эта больница принадлежит ему, что это внучатый прадед его строил клинику, что теперь новые времена, и: «Дайте хотя бы отделение!!!»
Безусловно, что другого пациента, вздумай он такое заявить, отправили бы в психушку, но, слава богу, директор был информирован органами МВД об уникальном пациенте-хирурге, а потому спокойно ответил:
– Отделение для вас готово! Еще денька три подышите в садике и за работу!
– Какое отделение? – оторопел Боткин.
– Хирургическое. Вы ведь хирург?
– Да, – совсем обалдел Никифор.
– Мы вам и пропуск уже заготовили.
Директор достал из ящика стола кусочек картона, заплавленньгй в пластик, и протянул Боткину.
– Поздравляю, коллега!
Никифор взял документ в дрожащие руки и обнаружил на нем свое фото, отчего истерика ушла из него, спина распрямилась и глаза засверкали гордо.
– Так-то!.. – спесиво бросил он и, добавив: – Я вам не коллега, – покинул кабинет заведующим хирургическим отделением Боткинской больницы.
Он забыл о неудачной сексуальной попытке напрочь и, словно петух-производитель, степенно появился на улице.
Здесь он неожиданно обнаружил Катерину в обществе генерала.
Мне сказали, что вы хорошо сегодня потрудились?
фраза показалась Никифору двусмысленной, и он быстро глянул на подругу.
– Портрет получился отменный! – пояснил Иван Семенович.