Ритуалы плавания

Голдинг Уильям

— О его порочных пристрастиях нам стало известно по чистой случайности, — прервал меня мистер Преттимен. — Хорош священник! Два матроса переговаривались между собой, спускаясь по веревочной лестнице, что протянута от мачты к борту судна. Мы с мисс Грэнхем… было уже темно… мы завершили нашу прогулку по палубе и стояли под навесом из переплетения снастей, знаете, там, у подножия веревочной лестницы…

— Такелаж, выбленки — Саммерс, просветите нас!

— Это здесь неважно, сэр. Вы, конечно, помните, мисс Грэнхем, мы как раз обсуждали с вами неизбежность исторического процесса, в ходе которого подлинная свобода приведет к подлинному равенству и затем… впрочем, это все тоже сейчас неважно. Матросы не знали, что мы стоим тут же, и мы, сами того не желая, слышали все от первого слова до последнего.

— Курить табак — привычка, достойная осуждения, мистер Тальбот,

но джентльмены во всяком случае дальше этого не идут!

— Помилуйте, мисс Грэнхем!

— Да-да, сэр, привычка эта ничем не лучше других столь же дикарских обычаев, какие мы встречаем у туземных племен.

— Я что-то не пойму, мадам, — обратился к ней Олдмедоу тоном неподдельного изумления, — не хотите же вы нас уверить, что он жевал табак?

Его слова утонули в громком хохоте всех присутствующих — покатывались все, и пассажиры, и офицеры. Даже Саммерс, обычно сдержанный, и тот не остался в стороне.

— А ведь и верно, — сказал он, когда шум немного улегся. — В один из первых моих визитов к нему я сам видел большую связку табачных листьев, свисавшую с подволоки у него в каюте. Правда, листья были уже попорчены плесенью, и я выбросил всю связку за борт.

— Как так, Саммерс, — сказал я, — почему же я не видел у него никакого табака? И потом, человек его склада…

— Уверяю вас, сэр. Это было до того, как вы впервые посетили его.

— И тем не менее мне просто не верится!

— Вам будут представлены неопровержимые факты, — отчеканил мистер Преттимен своим всегдашним желчным тоном. — Благодаря многолетним ученым занятиям, природной наблюдательности и столь необходимой мне привычке защищать свою точку зрения, я теперь, сэр, без особого труда могу восстановить в памяти любое случайно оброненное в моем присутствии слово. Вам будет представлен разговор двух матросов — слово в слово, и каждое слово — подлинное.

Саммерс протестующе воздел руки.

— Нет, нет… только не это, избавьте нас, умоляю! В конце концов, какое это теперь имеет значение?

— Какое значение, сэр, когда слова благородной леди… Ну нет, так это спускать нельзя, сэр. Вот что говорил один матрос другому, пока они бок о бок спускались вниз: «Билли Роджерс как вернулся с допроса у капитана, так чуть со смеху не лопнул, надрывался, прямо как трюмная помпа. До того его разобрало, что в гальюн побежал, а я и пристроился рядышком. Так Билли, слышь, и говорит мне, чего-чего, говорит, я, парень, на своем веку не перепробовал, но чтоб поп у меня отжевал, такого мне и во сне не снилось!»

Торжествующее, хоть и гневное выражение лица, с каким мистер Преттимен произнес сей монолог, его растрепанные волосы, мгновенная перемена в голосе, когда безупречные модуляции образованного джентльмена сменились вдруг искуснейшей имитацией грубой матросской речи, — все это вызвало у присутствующих бурный восторг. Тут наш философ вконец растерялся и только с безумным взглядом озирался вокруг. Ну можно ли вообразить что-нибудь более несуразное? Полагаю, это невольное развлечение и наметило перемену в общем настроении. Безо всяких видимых на то причин в нас вдруг заметно укрепилась решимость непременно поставить спектакль! Возможно, не обошлось тут без яркого комического дарования, какое явил нам мистер Преттимен, — о, вне всякого сомнения, это будет наш главный комик! Словом, то, что при других обстоятельствах грозило перейти в темпераментный обмен репликами между критиком общественных нравов и Вашим покорным слугой, завершилось куда как более приятным обсуждением, какую пьесу мы будем играть, и кому поручить постановку, и кому отвечать за то или за это!

Некоторое время спустя я вышел на воздух совершить свой обычный моцион по шкафуту и вдруг — ба! что я вижу: впереди, на баке, «мисс Зенобия» самозабвенно воркует с Билли Роджерсом! Теперь понятно, кто ее Доблесный Моряк, который не мог ишшо ждать. Под чьим же чутким и сочувственным руководством состряпал он свою безграмотную, но весьма «галантерейную» цидулку? Ну, попробуй он только сунуться на корму в ее каюту — не я буду, если подлеца линьками не отходят!

Мистер Преттимен и мисс Грэнхем тоже прогуливались по шкафуту, по противоположной стороне палубы, очень живо обсуждая какой-то предмет. Мисс Грэнхем между прочим сказала (я без труда расслышал ее слова и думаю, это входило в ее намерения), что, как

ему известно, им следует в первую голову поддержать те ветви местного государственного управления, которые, сколько можно надеяться, еще не развращены мздоимством. Мистер Преттимен трусцой поспевал за ней — ростом он ниже ее, — энергическими кивками отмечая четкую работу ее сурового, но недюжинного ума. Их влияние друг на друга будет, по-видимому, обоюдным — их взаимная привязанность не вызывает у меня сомнений, насколько это понятие применимо к таким выходящим вон из общего ряда человеческим экземплярам. Но нет, мисс Грэнхем, меня вы не проведете, не за ним я стану приглядывать — я стану приглядывать за вами! Я увидел, как они перешли белую черту, разделяющую общественные сословия на корабле, и остановились тут же у всех на виду для беседы с Истом и той запомнившейся мне бедняжкой с изможденным лицом, его женой. Закончив разговор, оба вернулись назад и подошли прямо к тому месту, где я стоял в тени тента, который мы натянули по правому борту. К немалому моему изумлению, мисс Грэнхем пояснила мне, что они ходили выяснить кое-что у мистера Иста! Он, если не ошибаюсь, из мастеровых, кажется, что-то вроде наборщика. Однако я не подал виду, что мое любопытство подогрето, и тотчас вернул разговор к злободневной теме: какую пьесу мы покажем простому люду. Мистер Преттимен проявил к сему предмету такое же полное безразличие, какое он проявляет ко всем вообще сторонам повседневной жизни, той самой жизни, во благо которой он якобы и занимается своей философией! От Шекспира он просто отмахнулся на том основании, что этот писатель не уделял достаточно места разоблачению язв на теле общества! Я задал ему резонный вопрос, какие же иные язвы, если не общественные, вскрывает писатель, ибо так или иначе он повествует всегда о людях, а кто, как не люди, составляют любое общество, — только чтобы тут же убедиться, что он попросту меня не понимает, вернее, что какая-то непроницаемая завеса надежно отделяет его бесспорно могучий разум от обычного здравомыслия. Он пустился было в пространные разглагольствования, но мисс Грэнхем тут же умело прикрыла этот фонтан красноречия и объявила, что пьеса «Фауст» немецкого сочинителя Гёте была бы как нельзя более уместна…

— Но, увы, — завершила она, — гений одного языка на другой язык непереводим.

— Простите, мадам?

— Я хочу сказать, — пояснила она с подчеркнутым многотерпением, словно говорила с одним из своих подопечных юных джентльменов, — что нельзя перевести гениальное произведение с одного языка на другой, в полной мере сохранив его гениальность.

— А вот уж тут позвольте с вами не согласиться, мадам, — сказал я, от души рассмеявшись. — О чем о чем, а об этом предмете я могу судить с полным основанием! Мой крестный перевел всего Расина на английский стихами; и, по мнению знатоков, перевод нисколько не уступает оригиналу, а местами и превосходит его!

Они оба разом остановились, повернулись ко мне и уставились на меня, как если бы превратились в одно целое. Потом мистер Преттимен со свойственным ему нервическим напором отрезал:

— Если так, спешу довести до вашего сведения, сэр, что это уникальный случай!

— Да, сэр, — отвечал я с поклоном, — уникальный.

С этими словами и с поклоном мисс Грэнхем я удалился. Я их переиграл, Вы согласны? Однако же — какое строптивое всезнайство у этой пары! Так и подмывает затеять с ними спор. Но если я нахожу их повадки вызывающими и комическими, то на других они, без сомнения, оказывают действие устрашающее. Как раз когда я писал эти строки, они мимо моей каюты шли по коридору в пассажирский салон, и я слышал, как мисс Грэнхем разделывает под орех какого-то попавшего ей на язычок бедолагу.

— Остается уповать на время — когда-нибудь и до него дойдет, будем надеяться!

— Несмотря на его ущербное происхождение и воспитание, мадам, он все-таки не лишен некоторой остроты ума.

— Положим, — снизошла она. — Он и правда любому разговору старается придать шутовскую окраску и, надо отдать ему должное, смеется над собственными шутками очень заразительно. Однако его понятия в целом… Дремучее средневековье — другого определения не подберешь!

Они прошли, и окончания разговора я не слышал. Речь не могла идти о Девереле, никак не о нем, ибо, хотя он и претендует на некоторое остроумие, его происхождение и воспитание безупречны, как ни мало это сказалось на его характере. Наиболее вероятная мишень — Саммерс.