Рис
Шрифт:
На ложе, вцепившись руками в копну перепутанных липких волос, громогласно стенала Чжи Юнь:
– Как болит! Я от боли помру.
Её нарочито страдальческий вид показался У Л ун’у забавным. Присев перед ложем, он взялся снимать с неё туфли.
– Болит-то где, барышня?
– Всюду болит, помираю! – завыла Чжи Юнь, удивленно тараща глаза.
– Убирайся! – она засучила ногами. – Ты кто, чтоб меня разувать? А на ложе не хочешь забраться?
– Нет, я не посмею, – У Л ун
Чжи Юнь неожиданно вскинула ногу, ударив У Л ун’а в лицо. Тот, прикрывшись руками, отпрянул, не смея дать волю нахлынувшей ярости.
– Все мужики, твою мать, ко мне липнут. Я что вам, такая доступная?
– Так уж и все? – горько хмыкнул У Л ун. – Никогда к вам не лип.
Он налил в миску теплой воды, обмакнул полотенце, под ал его барышне:
– Видимо, вы на кого-то сердиты. Утрите лицо, успокоит.
Слова эти, видно, встревожили свежую рану – Чжи Юнь, наподдав по подушке, визгливо захныкала:
– Мне не сердиться? От злости помру! Он ударил меня, «волчье сердце, собачья душонка». За что? Столько лет я при старом козле, а он бить меня? Бить?!
У Л ун’у открылась причина слезливого гнева: почтенный ударил Чжи Юнь. Неизвестно куда, безразлично за что... И чего убиваться? Мужик врезал бабе – обычное дело. Как есть подел ом. С холодной усмешкой, едва проступавшей у краешков рта, У Л ун потихоньку направился к двери.
– Со мной, твою мать, посиди! – закричала Чжи Юнь, запустив в него мягко ударившей в спину подушкой. – Вот так ты за мною ухаживаешь?
У Лун в ысунул голову из-за дверной занавески:
– Вам, барышня, спать бы. Негоже мне здесь оставаться.
– Вот выдумал: гоже-негоже. Плевать! Тут всё тело болит, он куда-то помчался.
– Что я могу сделать? – У Л ун сдвинул брови, прин яв озабоченный вид. – Может лекаря вам? Ну, там травки какие.
– Какие там травки? Меня разотри! – на лице у Чжи Юнь заиграла шальная улыбка. – У Л ун, ты меня разотри. Видишь, я не боюсь. Ты чего испугался?
Проворные пальцы с покрытыми розовым лаком ногтями плясали у самой груди, торопливо расстегивая изумрудное платье. У Л ун, раскрыв рот, одурело таращился на белоснежные, в черно-бордовых отметинах груди. В глотке забулькало, сердце забилось. У Л ун опустил занавеску.
– Дурень никчемный!
За занавеской проклятья сменялись раскатами смеха. Краснея, У Л ун наподдал по стене кулаком. На душе было муторно. Перед глазами маячили черно-бордовые пятна. Откуда они на груд ях?
У Л ун был от
Ночь напролет он крутился на драной подстилке. Похоть веревкой опутала юное тело. Рдел на лице нездоровый румянец. Таились во мраке безумные мысли. Ближе к утру он почувствовал в воздухе темного зала приторный дух срамной жижи. Как стыдно.
Еще долго У Л ун отводил прочь глаза при любом появленьи Чжи Юнь. Он не смел бросить взгляд на её ярко красные тонкие губы. Он не смел бросить взгляд на её налитой выпирающий зад. И не то чтобы в нём говорила стыдливость. Скорее он просто таился, страшась, что блеск глаз сможет выдать его потаенные мысли. Темный огонь, полыхавший в глубинах души, скрытно тлел в его черных зрачках.
Как-то утром У Л ун, волоча через внутренний двор тяжеленные ведра с водой, вдруг услышал скрип ставень. В раскрытом окне показалась Чжи Юнь, поманившая в темный покой указательным пальцем. Чего затевает? У Л ун нерешительно сунулся в дверь. Сидя возле настольного зеркала, барышня сонно чесала длиннющие пряди. Чжи Юнь сохраняла молчанье, в покоях был слышен лишь свист деревянной расчески. Зевнув, глянув в зеркало, барышня томно вздохнула.
– Ты в лавку со мной собирайся, – оставив расческу, Чжи Юнь взбила челку руками. – Я туфли тебе прикуплю. Может, пару носков заодно.
– Это как? – удивился У Л ун. – Отчего вы мне, барышня, туфли?
– В рванье целый день на морозе. Смотреть сердце зябнет.
У Л ун приподнял одну ногу. В носке прорезиненной т уфли зияла немалых размеров дыра, обнажавшая два желтых ногтя – подарок хозяина, что отыскал эту рвань у себя под кроватью.
– Мне в этих привычно. Побольше работать, и стынь не берет.
– Тебе нравится мерзнуть? – Чжи Юнь, обернувшись, прищурила глазки. – Коль нравится, туфли тебе ни к чему. Получается, зря навязалась.
– Не говорите так, барышня, – спешно прижал руки к сердцу У Л ун. – Я ведь знаю, у барышни доброе сердце. Пусть я и безроден, и беден, но тело ведь тоже из плоти и крови. Так как же мне нравится мерзнуть?
– Смотри, догадался, – Чжи Юнь стала пудрить лицо. – Я не злюка, как эта Ци Юнь, всем несчастным всегда сострадаю. А выпадет горе самой, кто меня пожалеет?