Рис

Тун Су

– Вы представить не можете, как я его ненавижу.

На перекрестке, у входа в сбывавшую ткани лавчонку приткнулся лоток составителя писем, судебных бумаг, приглашений на свадьбы и похороны. Дело шло не сказать, чтобы бойко. Хозяин лотка – старичок с пожелтевшим лицом, привалившись к витрине, дремал, обжимая руками жаровню. Почувствовав жар на лице, шум чьего-то дыханья, старик приоткрыл один глаз и увидел юнца, «озиравшегося на восток и на запад».

– Родным письмецо написать?

– Нет родных у меня, – У Л ун хрустнул костяшками пальцев. – А письма, что ты составляешь, доходят?

– Всегда. Был бы адрес с живым адресатом, – отставив жаровню,

старик взял бумагу и кисть. – Так кому письмецо?

– Да не знаю я адреса, имени толком не знаю, – У Л ун пожирал старика умоляющим взглядом. – Почтенный... достойнейший Лю. Ты не знаешь его? Так на почте, наверное, знают.

– Кому... Лю Пи Цз и? – старичок отложил в изумлении кисть. – Ты ему писать хочешь? О чем? Чтоб в Братву тебя взяли?

– «Крепыш», напиши, «прёт Чжи Юнь».

– Что-то я не расслышал, – старик подозрительно зыркнул глазами. – Да кто ты такой, чтоб такое письмо... Отродясь таких писем не писывал!

– Сколько? – У Л ун помрачнел. – Напиши, что сказал, и монета с меня. Деньги есть.

– Адресок Лю Пи Цз имне известен. Ведь скольким торговцам он должен, так сами боятся идти. Вот за них и пишу, – бормоча, старичок разложил лист бумаги и косо взглянул на У Л ун’а. – Не стану я бранное слово писать. Напишу «совершает прелюбодеяние»: смысл-то один.

– Лишь бы было понятно.

У Л ун посмотрел на письмо и, порывшись в подкладке, пристроил на столик монету. Внезапно он вспомнил, ведь ей расплатился с ним бане Крепыш. И той же монетой я днесь оплатил его гибель. У Л ун огляделся. Морозная стынь подгоняла снующих у лавок прохожих. Он всем безразличен. Никто не сумел разгадать, что творилось в тот час у него на душе.

Письмо было первою тратой У Л ун’а. И он не спустил деньги зря. У Л ун представлял, как неспешно сдирается с плеч Крепыша бледно-желтая кожа. И это не стоит монеты? Нет, если что стоит монеты, то жизнь Крепыша.

Дня через три по лавчонкам на улице Каменщиков зашептались о малопристойном конце заправилы Портовой Братвы: де, раздев догола, Крепыша запихнули в мешок и отправили в реку. Набившись в прибрежный кабак, братаны – так шушукались в ч айных – упились настолько, что плача влезали на стол, дабы клясть произвол и жесткость известного всем господина, который считал себя вправе прихлопнуть любого из них как какую-то муху. Слухи плодились так быстро, что стала известна сама подоплека убийства: Крепыш, предаваясь распутству с Чжи Юнь, «разлил уксус» [11] в душе у почтенного Лю.

11

Разлить уксус – вызвать ревность.

О письме, что отправил У Л ун, не проведал никто. Ранним утром, толкаясь на улице Каменщиков возле полного сдобных пампушек котла, он услышал:

– Убили вчера Крепыша.

В руках заплясала набитая снедью корзина.

– Дошло, – глухо мямлил У Л ун, выбираясь из плотной толпы. – Досточтимый письмо получил.

Не разбирая дороги, он мчался в лабаз, окропляя промерзшие камни брусчатки дождем белых капель: то л илось чрез край молоко, бултыхаясь в кривом медном чайнике. Только у самых ворот он унял свою прыть, усомнившись в надежности слухов. Так быстро? Трех дней не прошло. От письма такой прок?

Хозяин прихлебывал чай, когда в залу ворвался У Л ун,

чтоб немедленно ринуться прочь из лабаза.

– Сдурел с утречка? – заорал ему в спину хозяин.

– Я на мертвеца посмотреть. Ненадолго.

– Кто умер? – хозяин привстал. – Что, опять кто-то умер?

– Крепыш!!! – заревел с такой силой У Л ун, что хозяин с испуга подпрыгнул.

Хозяин хотел еще что-то спросить, но У Л ун уже скрылся из глаз.

Три кварт ала от улицы Каменщиков до речного причала У Л ун пролетел, рассекая потоки людей, наводнявших промерзшие улицы. Солнце уже поднял ось над гранитным подножьем подъемного крана, наполнив речные просторы сверкающим светом. Казалось, весь мир испускает слепящие око лучи. Обновленная: светлая, чистая – перед У Л ун’ом раскинулась пристань. От прежних его впечатлений, от страха и тьмы в один миг не осталось след а.

У Л ун медленно шел вдоль реки. Где же кровь Крепыша? После смертоубийства должно же хоть что-то остаться. Но на земле кроме масляных пятен, обрывков бумаги и мелких кусочков угл яУ Л ун так ничего и не высмотрел. Знать, не ножом. Может, камень на шею и в реку? У Л ун осознал, что, увы, упустил вожделенную сцену – не видел, как умер Крепыш. На коленях ли он умалял о пощаде? Сумел ли постичь, кем была уготовлена смерть?

– Ты там ищешь чего? – над тюком показалось лицо собирающей рухлядь старухи.

– Я? Да... Мертвеца. Ты вчера мертвеца не видала?

– В порту каждый день мертвецы. Так какой тебе сдался?

– Крепыш. Из Портовой Братвы. Я его... хоронить собираюсь.

– Его барахло? – старуха, порывшись в корзине, достала чернейшего шелка халат, и такового же цвета штаны, и такую же круглую шляпу. – Продам. Только деньги вперед.

У Лун з аворожённо смотрел на добычу старухи. Крепыш, в самом деле, носил эту шляпу, халат и штаны... Где же туфли? Где туфли, нещадно давившие пальцы руки, что вцепились в кусочек свинины? У Л унвскинул голову, глянув на синее, с красной каймой на востоке, бездонное небо. Глаза, как и прежде, слепил яркий свет. По щеке вдруг скатилась холодная капля. Слеза. Откуда взял ись эти странные слезы?

У Л ун с той поры, ни с того, ни с сего пробуждаясь средь сумрака зимних ночей, обратившись во слух, часто слышал в тиши подозрительный «плюх» – кто-то прыгал во двор со стены. Надоедливый звук, он же должен был сгинуть вослед Крепышу. Но У Л ун его слышал. Звук прятался где-то во мраке, чтоб снова и снова являлся в ноч исредь пустого двора.

Чжи Юнь, как и прежде, жила легкомысленно и беззаботно. С пунцового рта не сходила сбивавшая с толку улыбка. Ничто не могло изменить ни манер, ни привычек Чжи Юнь. Той зимою она принял ась изучать новомодное танго и время от времени практиковалась одна во дворе, напевая под нос «у-ча-ча».

Однажды У Л ун стал свидетелем склоки сестер. В «сердцевине» грызни была смерть Крепыша. Чжи Юнь чистила зубы у бочки с водой: пузыри на губах, беззаботная мина. Вы только подумайте – бабское племя всё больше страшило У Л ун’а – в могилу свела мужика, и ничто в ней не дрогнет. Неужто увяли подобно соцветьям телесные узы?

– На улице все про тебя говорят. Говорят, что ты сучка бесстыжая. Ты Крепыша извела. Оттого и погиб, что с тобой его черт дернул снюхаться.