Рис

Тун Су

Началась рукопашная. Сестры таскали друг дружку за волосы, метили в лица ногт ями. Слабая плотью Чжи Юнь была быстро повержена наземь и громко рыдала навзрыд, укрывая руками лицо. От рывков и толчков её платье трещало по швам, её тело моталось по п олу... Ци Юнь собрал ась её выволочь вон, но Чжи Юнь, вдруг вцепившись в сестру, поднял ак ней зал итые влагой глаза:

– Не тащи меня, юбка порвется, – Чжи Юнь притянула к груди ледяную ладошку Ци Юнь. –

Что же с нашей семьей происходит? То мать, на меня осерчав, померла. Теперь умер отец. Только мы, две сестры и остались. И сестры мы разве? Скорее враги.

Растерявшись на миг, Ци Юнь вырвала руку:

– С семьей происходит чего? – распаляясь, Ци Юнь прописала сестрице под зад. – Так тебе, мразь бесстыжая, лучше известно. Ты нашей семьи «роковая звезда».

Чуть живой от беззвучного смеха У Л ун заключил, что услышал достаточно. Взяв с земли щепку, поглубже протиснув в дверную петл ю, он проказливо выкрикнул: «Вдоволь теперь нагрызётесь!» сквозь насмерть зажатую дверь почивальни Ци Юнь. Эта склока ему показалась насколько забавной, настолько бессмысленной. Что ж вы меня не спросили? Пусть обе уходят, но я не уйду. Ци Юнь м ожет на ст орону замуж податься. Пусть только оставит лабаз. Пусть только оставит мне после себя белоснежную гору зерна.

Со двора доносилось журчанье воды. Чуть забрезжил рассвет, а Чжи Юнь, изменив своим праздным привычкам, уже полоскала одежду. Дремавший на рисовой куче У Л ун пробудился от хлестких ударов. Чего там ещё отбивает Чжи Юнь? Уж его-то обноски она никогда не стирала. Опять тишина. У Л ун вышел на внутренний двор. С его пахнущих мылом штанов и поношенной куртки, висевших под утренним солнцем на тонком шнуре, ниспадали жемчужинки влаги.

– Ушла, – начищавшая зубы Ци Юнь обернулась к нему, сплюнув наземь комок белой пены. – Ушла насовсем к досточтимому.

– Я догадался, – У Л ун, согнув палец, подергал за шнур, сотрясая сырую одежду. – Тайком убежала. Забавно. Боялась, держать ее буду?

– И ты уходи. Раз сбежала жена, ты чего в моем доме толчешься? – Ци Юнь отвернулась, плеснула воды в медный таз и, рывком засучив рукава, принял ась нервно мыть свои руки. – У Л ун, убирайся. Проваливай, если мужик. Понимаешь, что я говорю?

– Да, но мыслю иначе, – сухие, в извилистых трещинках губы У Лун’а раскрылись в невнятной усмешке.

– Я думаю, сколько ж семья мне должна, – он одну за другой приподнял вверх ступни. – Погляди-ка на шрамы. Болят, как ненастье.

Разъяв пятерней непослушные веки, скрывавшие левую, полную слизи глазницу, У Л ун шаг за шагом сближался с Ци Юнь.

– Погляди, глаз слепой. Ты куда? Ты поближе взгляни. Этим ваша семья одарила меня. Я хочу посмотреть, чем расплатишься.

– Не приближайся! – припертая к стенке Ци Юнь замахнулась фарфоровой чашкой. – Не подходи, а то песью башку расшибу!

– Бей сильнее, – У Л ун, не меняясь в лице, продолжал напирать на Ци Юнь. – Один умер, другая ушла. За

них ты здесь осталась. Тебе их долги отдавать. Понимаешь, что я говорю?

– Мерзкий пес! – во всю глотку вопила Ци Юнь. – Отойди, а то вправду башку твою песью размажу!

– Валяй. Еще цел правый глаз. Целься прямо туда, – отпустив свои веки, У Л ун ухватился за д евичью грудь. – Ты Чжи Юнь мне должна заменить. Выходи за меня!

Ци Юнь вздыбила брови:

– Сдурел?!

Вне себя от стыда и нахлынувшей злости она со всей мочи ударила в темя У Л ун’а. Фарфоровой чашкой. Один раз, другой. Сквозь копну перепутанных черных волос проступили кровавые струйки. Схватившись за темя, У Л ун, покачнувшись, отпрянул на пару шагов и, уткнувшись спиной в подоконник, уперся в Ци Юнь ошалелым неверящим взглядом. Левое око его застилала туманная мгла, в правом грозно сверкали враждебные искры.

– Еще одна рана, – У Л ун, помотав головой, обтер темя и выставил руку на солнце.

Багряная кровь, растекаясь по грязной ладони, меняла свой цвет, становясь нежно розовой...

– Каждый из вас мне оставил по ране, – У Л ун посмотрел на залитую кровью ладонь и внезапным движением вытер ее о лицо обомлевшей Ци Юнь. – Вот теперь не отвертишься. Точно пойдешь за меня.

Ци Юнь не успела отпрянуть, и щёку украсил слой липкой, густой, холодеющей крови. Едва не лишившись рассудка, Ци Юнь вдруг припомнила, как незадолго до смерти отца, тот пытался всучить ей топор. Она с бранью помчалась в пустые покои и, встав на колени, нащупала в плотной, скопившейся под ветхим ложем пыл ирукоять. Сжав холодный топор, проклиная У Л ун’а, Ци Юнь неподвижно стояла у ложа. В ней не было смелости, выбежав вон, расколоть ему песью башку, и от этого в сердце ее умножались тоска и отчаянье. Пол устилала стодневная пыль. Потолок и всю утварь окутали сети седой паутины. На полке по-прежнему высилась куча лекарственных трав. Ци Юнь ткнула в нее топором – черный сонм безымянных букашек рванул во все стороны. Выронив н апол топор, Ци Юнь, вспомнив отца, захлебнулась в рыданиях. В зеркале, пыльном и мутном, она разглядела свое искаженное горем лицо: пожелтевшее, тощее. Яркой мазней старомодных румян на щеке запеклась кровь У Л ун’а. Ци Юнь отдирала кровавую корку платком – темно-красные хлопья спадали на ложе.

– Мама, отец, вы сгубили меня, – причитая, взывала Ци Юнь к духам прежних владельцев лабаза. – Я брошена вами. Одна. Что мне делать? Неужто идти за него, за паскудного злобного пса?

Утомленная плачем, Ци Юнь преклонила колени. Залитые влагой глаза озирали замшелый покой. Раздавался в ушах перестук изможденного сердца. Полуденный свет, проникая меж ставен окна, пробивался сквозь щели в бамбуковой шторе. Ци Юнь коченела. Ей чудилось, эта весна – спавший долгие годы огромный прожорливый зверь, что, внезапно проснувшись, пришел поглотить ее тело. Весна нескончаемой стужи, весна бесконечного мрака.