Рис Инари
Шрифт:
«В нашем доме поселился замечательный сосед!», — бубнила я недовольно про себя, направляясь в нашу с Рен общую комнату. И это ещё неизвестно, насколько он тут задержится…
А среди ночи меня разбудила Рен.
— Аика! Просыпайся! — потрясла подруга меня за плечо.
— Рен! Я спать хочу! — отвернулась я.
— Аика! Там кто-то стонет!
— Что? Нет! Я никуда не пойду! Хватит. Я уже один раз сходила в метель. Мне, знаешь ли, хватило!
— Да это не на улице. Это у нас на первом этаже. В кухне!
— Что? — недовольно села я на кровати и прислушалась.
И тут, и в самом
«Карарин, корорин, канкорорин!
Глаза три, глаза три, зуба два!
Карарин, корорин, канкорорин!»
— Это еще что на моей кухне!? — недовольно забормотала я, выпутываясь из одеяла и спуская босые ноги на пол.
И, как была в одной легкой ночной сорочке и босиком, я и стала спускаться вниз по лестнице. Рен жалась за моей спиной, но не отставала.
— Может быть учителя Сабуро разбудим? — внесла Рен дельное предложение.
Я даже приостановилась. И в самом деле? «Зря мы его кормим?», сказал бы всем известный кот из Простоквашино, но я тряхнула головой.
— Нет! Это мой дом и моя кухня. Заорать и разбудить его мы всегда успеем, — постановила я и продолжила спуск.
Я так и застыла с лисьем огнем между пальцев на нижней ступеньке лестницы и с удивлением наблюдала за странным существом, что разгуливало у меня по кухне. Это была довольно красивая сандалия. Обувь была, совершенно точно, — не дзори, а именно — гэта. С большой платформой, на которой искусным мастером были вырезаны лисицы, раскрашенные, наверняка, вручную. Кстати, — розовые лисицы. Сандалия, была странная. У нее выросли две руки и две ноги. Они были коротенькие и несколько корявые, но все же это были руки и ноги, на которых сандалия весьма нелепо ковыляла по полу. А прямо между ремешками для пальцев на платформе появился большой глаз. Глаз был один и занимал почти все место на стельке. Носа не было, а рот находился прямо под глазом. Именно из него и неслись протяжные звуки, напоминавшие песню:
«Карарин, корорин, канкорорин!
Глаза три, глаза три, зуба два!
Карарин, корорин, канкорорин»
— Это что? — спросила я, потушив лисий огонь.
— Это очень похоже на Бакэ-дзори. Только вот странная она какая-то, — задумчиво протянула Рен за моей спиной, — Это же гета? И песенка странная. Напоминает скрип гета, которые действительно издают подобные звуки при ходьбе по полу из-за платформы.
— Ну да? И у гета три глазка? Ну такие отверстия для ремней просверлены.
— Ага. И два зуба? Деревянные бруски снизу подошвы, — вторила мне Рен, — Только вот обычно это все же дзори. Бакэ-дзори.
— А у нас гета. Мне вообще всегда обувь на платформе нравилась. Устойчиво и красиво, — протянула я, продолжая разглядывать странное существо.
— А откуда он взялся? Или она?
— Скорей уж «Оно»***, — вспомнила я незабвенную классику Стивена Кинга, — Это я его принесла. Стянула с ноги Юки-онна, когда она ей меня придавила. Сама не знаю зачем. И вот что странно, Учитель Кио Сабуро вчера в разговоре упоминал эту сандалию. Правда, он скорей имел ввиду умственные способности, а не конкретно вот это, — и я указала ладонью на обувь, слоняющуюся по моей кухне.
— Этой гета явно больше ста лет, раз она с ноги Юки-онна. Учитель Сабуро ее помянул в разговоре.
— А делать-то что? Испепелить? — спросила я.
— Жалко, — протянула Рен, — Она красивая.
— Кто? Вот эта штука на ножках с одним огромным глазом? Красивая?! — и я обернулась к Рен, чтобы встретится взглядом с ухмыляющимся учителем Сабуро, стоящим на верхних ступеньках.
— Нееет, — простонала я и закрыла рукой глаза в извечном жесте: «Глаза б мои на него не смотрели!».
Рен, тоже обернулась и поспешно поклонилась.
— Учитель Сабуро? Доброй ночи! — сказала Рен.
— Доброй? — хмыкнул лис, скрестив руки на груди и весело рассматривая нас сверху.
— Доброй, — утвердила я и тоже отвесила ему поклон.
— Правильно ли я понимаю, что ты стащила с ноги злобного монстра гета, притащила ее в дом и теперь еще раздумываешь испепелять сандалию или нет? — изогнув бровь спросил он.
— А она точно злая? По виду так и не скажешь… — и я сделала несколько шагов по направлению к кухне.
И тут сандалия с диким криком бросилась ко мне. Возможно, если бы я была опытной девятихвостой лисой, то мгновенно бы на одних лисьих инстинктах её испепелила. Но у меня всего два хвоста, и я быстро реагировать на ожившую обувь не умею. Поэтому, когда гета обняла мою босую ступню, прижалась и жалобно заголосила: «Хозяйка! Хозяйка!», я мгновенно размякла.
«Говорящая вьетнамка», — мысленно простонала я: «У всех питомцы как питомцы. Ну там дракончики, летающие кошки с крылышками, на худой конец — сказочные феи типа Динь-Динь, как у Питера Пена, а у меня — вопящая сандалия. Отлично, ничего не скажешь!».
— И что будем с этим делать? — послышался ироничный голос Кио Сабуро.
— Это моя сандалия. То есть мой Бакэ-дзори. То есть моя гета! И я не дам ее испепелить! — твердо сказала я, — Видишь, у нее сбоку розовая лиса вырезана? Когда я стаскивала ее с ноги Юки-онна, там был другой узор — морозный. А теперь это моя… моё… мой!
«Да, твою ж дивизию!», — снова мысленно простонала я.
— Ну, испепелять и не обязательно. Можно просто в снег выкинуть. Магия закончится и это будет просто дзори, ну, или гета? Согласен, что вреда от Бакэ-дзори большого нет, но он будет каждую ночь петь и мешать спать, — хмыкнул Кио.
— А его можно в Инро засунуть? — подала идею Рен.
— Как вариант. Но там он будет подпитываться магией, и вы никогда от него не избавитесь, — вздохнул Кио, — Впрочем, — он махнул рукой, — Делайте, что хотите! Я спать.
Я позавидовала ему и пошла вынимать из моей Инро спрятанные туда тарелки с едой, чтобы освободить место и посадить туда Бакэ, а то и в самом деле спать хотелось.
Сказать, что пришедшему утром учителю Шиджеро не понравился Бакэ — это вот вообще ничего не сказать! Мне прочли длинную лекцию о том, как неразумно я себя повела, притащив Бакэ в свой дом. Но дело было уже сделано, и сандалия трогательно обнимала мою ножку и жалась ко мне. Бакэ недобро посматривал на учителя Шиджеру единственным глазом. А еще из этого глаза капали вполне такие себе настоящие слезы, когда речь заходила о лисьем огне или о холодном сугробе, куда, по мнению обоих мужчин, стоило зашвырнуть моего питомца.