Римский сад
Шрифт:
«Ну, — сказал дом, — консьерж и консьержка больше тут не работают. И если они еще ничего не рассказали жильцам о вас с Фабрицио, то и не расскажут».
«Что ты такое говоришь, дом, это ужасно!»
«Будто я тебя не знаю», — сказал дом.
— Можно немножко поиграть с твоим телефоном, мама? 777 спросила ее Ацджела. Она очень хорошо знала: играть с телефоном матери нельзя. Но теперь можно, и это она тоже знала. Конечно, любовь моя, можно все, все.
Франческа нашла в сумочке смартфон. И заодно узнала о пропущенных звонках от своего редактора.
И голосовое сообщение,
Она почувствовала себя опустошенной, вывернутой наизнанку. Она потеряла все.
Она, Франческа, умерла. Единственное, что было ее, единственное, что всегда защищало ее и что она всегда защищала, исчезло.
«Дом? — пробормотала она. — Что мне теперь делать?»
Дом вздохнул: «Прости, Франческа. Я не знаю, как тебе помочь».
Она отдала телефон дочери, чтобы та могла поиграть с ним. Там, за стенами дома, было чудовище, но и внутри этих стен — тоже. Не в доме, а внутри нее. Внутри нее родилось чудовище, и теперь Франческе некуда бежать.
Между тем просочилась новость, что у консьержа и Агаты есть сын, которого они не видели двадцать лет. Мужчина, которому сейчас под сорок, дал интервью: когда он жил с родителями, Вито, отец, избивал его. Агата, мать, ничего не делала, просто сидела в углу, не произнося ни слова. Накануне своего восемнадцатилетия, после очередного избиения — «Поверьте, я чуть не умер», — мальчик собрал вещи и ушел из дома. Он больше никогда не видел своих родителей и не общался с ними.
Пресса немедленно осудила Вито. В Интернете началась дискуссия: «Смертная казнь для тех, кто совершает насилие над детьми? Пройдите онлайн-опрос».
Жильцы кондоминиума знали, что у Вито есть сын? Знали, что он избивал мальчика? Знали, что его сын ушел из дома и не вернулся, что боялся своего отца? Франческа не могла перестать задаваться этими вопросами. Дом, который казался теперь очень кротким, сказал: «Франческа? Послушай меня минутку, Франческа».
Но Франческа не слушала. Она думала. Она думала.
Был ли этот маленький человечек, с виду такой скромный, действительно способен на такую жестокость? Только подумать, он провел последние несколько месяцев там, во дворе, постоянно там, рядом с ее дочерьми, такими невинными, беззащитными перед лицом любого зла. Он присматривал за сараем, заботился о котенке — это он его убил? Он так любил этот двор и этот квартал — это он устроил те поджоги? Так и было? Только подумать, каждый день существовал риск, что этот человек заберет одну из ее дочерей. Подумать только, похитив маленькую девочку, он впал в отчаяние, казался искренне расстроенным, потому что пропала «наша Тереза, которая нам всем как дочь, которая мне как дочь. Как и все дети в этом дворе». Это сводило Франческу с ума.
Кого она могла спросить? Кому могла доверять?
А потом она снова подумала: а что, если это не Вито?
Неизвестно, что хуже. Она хотела уйти. И не слушать больше дом.
Комнату наполняли голоса ее играющих дочерей. Нужно с кем-то поговорить, с кем-то увидеться, прежде чем она окончательно потеряет рассудок. Прежде чем ее голова взорвется.
Она сделала два шага в сторону комнаты девочек. Остановилась в коридоре, чтобы отдышаться. Почувствовала, как набирает силу новая паническая атака. Что, если чудовище вернется и она не сможет позаботиться о девочках? Хватит. Пора перестать скрывать свои чувства, какими бы они ни были. Она по-прежнему хотела найти друга (Ева, где же Ева?). Если бы Ева была рядом, она поговорила бы с ней, доверилась ей, призналась, как долго ни с кем не общалась. Почему у нее больше не получается общаться? Это дом виноват? Ева помогла бы ей не сойти с ума. Ева поняла бы. Франческа рассказала бы ей все. Вместе они бы нашли решение. Вместе. Но Евы больше нет.
«Франческа? — кротко спросил дом. — Франческа, послушай меня, пожалуйста».
«Замолчи. Это твоя вина, что я больше ни с кем не разговариваю. Я говорю только с тобой. Мне не нужен дом, который со мной разговаривает. Мне нужны друзья. И у меня была подруга. Мне надо поговорить с мужем, а муж у меня есть. Ты мне не нужен».
Она позвонила Массимо.
— Вчемдело, Фра? — ответил муж встревоженно.
Я больна, боюсь, у меня приступ паники, пожалуйста, вернись. Она не знала, нужно ли ему это рассказать, и не знала как. В итоге Массимо пообещал ей:
— Я вернусь, как только смогу. Очень скоро буду рядом. Дай мне минут сорок, я уже еду.
Он скоро приедет. И она все ему расскажет.
«Франческа, — сказал дом. — Подожди. Подожди, пожалуйста»
«Заткнись, черт возьми, я больше не хочу тебя слышать!»
Прошло сорок минут. Потом час. Полтора часа. Она написала Массимо: «Когда ты приедешь?» Он ответил: «Прости, любимая, неприятности, скоро буду».
Неприятности.
Наступил вечер. Сперва дочери вели себя хорошо, но после обеда стали очень беспокойными. Франческа сделала все, чтобы отвлечь их, но вечер превратился в ад, а нервозность девочек — в отчаяние (сколько времени она потратила, пытаясь успокоить их, но без толку), потом — в жестокость.
— Уходи, мама! Уходи, ты плохая!
И Массимо еще не приехал.
«Дом, пожалуйста. Прости, прости меня за все. Поговори со мной, дом».
Она приготовила ужин. Попыталась накормить Эмму и Анджелу. Но девчонки разбросали еду повсюду. Они были безжалостны. Они смотрели на Франческу со взрослой ненавистью, впивались в нее крючковатыми когтями, пробивающимися из пальцев, и острыми звериными зубами. А потом внезапно бросались в ее объятия и хотели, чтобы их любили, несмотря ни на что.
«Дом, помоги. Пожалуйста».
Она больше не знала, что делать.
«Массимо?» Конечно, она написала ему.
«Еду», — ответил он.
Прошел еще час.
Массимо. Я еду. Массимо. Я еду. «Извини, меня задержали. Может, поедим что-нибудь, когда девочки лягут спать? Хочешь? Только мы вдвоем? Фра?»
Да.
Ей стало лучше. Она готовила для них с Массимо. Ужин при свечах без свечей, они никогда не были такими слащавыми романтиками: ужин на двоих, и все решится само собой.