Римский сад

Латтанци Антонелла

В тот день, как ты помнишь, мне нездоровилось. Некоторое время я плохо себя чувствовал, — казалось, он силой вырывает из себя каждое слово. — Я сидел дома один, моя мама была в школьной поездке. Бедная мама, если бы она знала, что, будь она дома, я бы не… — он снова замолчал. Испуганно оглянулся. Опять повернулся к камере. — Я сказал соседям и матери, что у меня грипп, — у него пересохло во рту. Он облизнул губы, продолжил: — На самом деле я собирался умереть.

Он снова замолчал. Покачал головой.

— Я не могу это сделать, Марика. Не могу! Мне очень жаль, — и ему пришлось снова нажать на паузу, потом

запись возобновилась, но уже с другим освещением. На этот раз лицо Карло источало отчаяние, но в то же время и решительность. — Я постараюсь все рассказать, Марика, хорошо?

Казалось, он спрашивает ее разрешения. Он приблизился к экрану. И сразу отшатнулся, будто увидел Марику по ту сторону пространства и времени. Посмотрел вниз.

— Прошли месяцы с тех пор… Я больше не могу это выносить, — он вздохнул. — Кто-то причинил мне боль? Нет. Тогда какого хрена, какого хрена? — он оглянулся, повернулся к экрану. — Просто я боялся того, что могу сделать. Я был уверен, что… если бы я не перестал с ней встречаться… я бы смог.

Он вскочил, и его лицо исчезло с экрана. Мелькнула красная футболка, обтягивающая грудную клетку, джинсы. Вернулся, сел, тяжело дыша. Марика смотрела.

— Клянусь богом, я не хотел! Я до последнего боролся, чтобы спасти ее. Клянусь тебе, Марика, — он положил руки на экран. — Единственное решение, которое я нашел, — не видеться с ней. Я сказал, что плохо себя чувствую. Я закрылся дома. И мне на самом деле было нехорошо. Я чувствовал, что умираю, — он смотрел прямо в экран. — Если бы я продолжал видеться с ней… я должен был спасти ее. Был кто-то, кто хотел причинить ей боль. И это был я. Я? — Колебание, почти изумление. — Я любил ее. Я никогда не любил никого, кроме нее.

Марика смотрела, собрав на это все силы, лицо на экране распадалось, тело мальчишки таяло, и появлялась маленькая девочка, ее дочь.

— Я никогда не испытывал ничего подобного ни к одной другой девочке или мальчику. Я любил ее, любил только ее. Понимаешь?

Марика дернулась, словно ее ударили по лицу. Потом качнулась обратно.

— Я любил ее не как младшую сестру, маленькую девочку, к которой ты привязан, — он тяжело дышал. — Марика, я любил твою дочь, как мужчина любит женщину.

Марика заплакала, но это были тихие слезы. Запись снова прервалась, возобновилась, Карло отодвинул компьютер в сторону.

— Ты спросишь, Марика, знал ли я, что твоя дочь еще ребенок. Да, знал. Ты спросишь, понимал ли я, что это неправильно. Да, Марика, да. И что? Скажи мне, черт, что? — он ударил по экрану. — Я не смог. Я хотел ее. Я любил ее. Чтобы спасти ее, я заперся дома, — он поднял взгляд. — Поверь мне, Марика, я все сделал, — он стучал и стучал по экрану, невротик, компьютер дрожал. — Почему я не обратился за помощью? Кто-то мог бы мне помочь. — Тишина. — Потому что мне было стыдно. Я боялся. Никто бы меня не понял, понимаешь? — еще один удар по компьютеру. Запись опять прервалась. Потом продолжилась. Карло снова оказался в центре кадра.

— Что случилось в тот день. Что случилось, хорошо, хорошо, — он вздохнул. А Марика больше не дышала. — Я был один дома, думал, как умереть. Клянусь памятью той маленькой девочки. Из своей комнаты я мог слышать счастливые голоса детей, голоса во дворе. Я изо всех сил боролся, чтобы не спуститься и не присоединиться к ним.

Чтобы не видеть мою Терезу. Я не спустился, — где-то за стеной, на видео, эхом разносился рев самолета. — А потом услышал, как она крикнула, как обычно.

Марика зажала рот рукой. Она задрожала, вцепилась в столешницу.

— Твоя дочь сказала, что ей нужно в туалет. Мои уши слышали каждый звук, как если бы его усилили в сотню раз. А потом я услышал, как дедушка Терезы открыл дверь. Я услышал, как эта дверь открылась прямо на моей лестничной площадке. В тот момент я умер, потому что твоя дочь поднималась, она приближалась, она была в одном шаге от меня, — он встал. Сел. Марика держалась за столешницу. — Я должен был ее увидеть. Увидеть в последний раз. И потом я бы покончил с собой. Я должен был попрощаться.

— Как ты хотел попрощаться? — это был голос Марики, шепот, полетевший прямо от нее к Карло.

— Я слышал, как открылась дверь. Я слышал шажочки Терезы. Я присел, прижался ухом к двери.

Снова послышался какой-то шум за стенами комнаты. Карло обернулся. Повернулся к экрану. Наклонился к экрану.

— Я открыл дверь.

— Что ты сделал… — прошептала Марика.

— Приоткрыл дверь, щелочку. Просто чтобы увидеть ее. Я знал, что дедушка будет у двери. Я увидел бы ее в последний раз. Я… прошли месяцы с тех пор. Мне казалось, я контролирую себя… Я открыл дверь. Щелка. Я был в пижаме и, должно быть, ужасно выглядел, потому что, когда она увидела меня, сказала: «Ты заболел?» Своим прекрасным голосом. — Из горла Марики вырвался всхлип, будто ее душа исторглась из тела и унеслась прочь. Марика закусила губу. — Клянусь, я держал дверь приоткрытой. Я просто хотел ее увидеть. Но дедушки у дверей не было.

— Где он был… — Марика прижала руку к лицу. Рука тряслась.

— Наверное, он говорил по телефону или что-то в этом роде. Я плохо помню, что он рассказал потом. А тогда на пороге квартиры никого не было. Дверь приоткрыта. Твоя дочь оглядывается, будто она потерялась. Видит меня. Ее милые глазки загораются. «Карло!» — кричит мне. Потом начинает волноваться: «Карло, ты болен?» И подходит все ближе.

Глаза Марики расширились. Она задрожала всем телом.

— Я говорю ей, чтобы она не подходила, потому что я болен, да, у меня жар, лихорадка, я могу ее заразить. Тогда у нее тоже поднимется температура.

И если у нее поднимется температура, ей нужно будет обратиться к врачу. А ей не нравится ходить к врачу. — Марика всхлипнула, снова закусила губу. — Я сказал это, Марика. Клянусь Богом, — Карло обхватил себя руками, словно ему стало очень холодно. — Я не могу этого сделать, Марика, — он выдохнул. И через мгновение решительно сказал: — А ты, Марика, теперь ты меня спросишь: что тогда делала Тереза? — он вздохнул. — Она любила меня. — Тишина. — Что она сделала, что она сделала. Она снова подходит к двери. Она говорит: «Привет», — он несколько раз с силой провел рукой по губам. — Я говорю: «Привет». Твоя дочь смотрит на меня и говорит: «Мне жаль, что ты болен». Я ей говорю: «Отойди. Иначе тоже заболеешь», — он какое-то время сидел неподвижно, молчал. Потом: — Почему я не закрыл дверь, Марика? Ты можешь мне сказать почему? — его голос дрожал, он покачал головой. — Она была такой красивой. И я так сильно ее любил.