Рикугун хохэй тюи
Шрифт:
— В Англо-бурской войне, — ответил я, невозмутимо отрезая кусочек курицы. — Мы так англичан в ущелья заманивали. Минировали всё заранее, заводили их кавалерию в ловушку, а после подрывали выходы. Затем с гребней обстреливали, замыкая огневой мешок. Если бы вы со своими союзниками-англичанами общались по-человечески, вы бы об этой тактике узнали ещё лет десять назад.
— Так вот как вы их тогда обували?! — француз вытаращил глаза, на миг забыв о бутылке. — Постой… А ты откуда знаешь? Неужели сам там бывал?
— У меня дома, в Петербурге, под стеклом в раме висит памятная грамота за
— В каком смысле? — поинтересовался Жан. — Ты про…
— В том смысле, — отозвался я, пригубив вина, — что маневр есть главное оружие. У каждого бойца в отряде Де Вета имелось по паре сменных лошадей, что позволяло нам покрывать до сотни вёрст в сутки. Генерал-то и вбил нам в головы: оборона — это не сидение в яме, а глубина маневра и знание путей отхода. Он же учил нас расставлять капканы для врага, дерзнувшего преследовать отступающих. Более того, он в совершенстве знал местность, скрытно подводя целые отряды на дистанцию прямого ружейного выстрела, мастерски пользуясь «мёртвыми зонами» и внезапностью. А его ночные налёты…
— Я полагаю, официально русских войск в той кампании не числилось? — усмехнулся Кэп, пряча лукавство в глубине глаз. — Очередные «добровольцы»?
— Истинно так. Командир разведывательного взвода второй добровольческой сотни, — я откинулся на спинку стула.
Порой отрадно было припомнить былое, хотя, казалось бы, Англо-бурская война отгремела всего несколько лет назад, а по ощущениям — минула целая вечность. Ох, и знатно мы тогда пощипали британцев! Вот уж где меня выучили воевать всем, что под руку попадётся. В отрядах Де Вета существовал закон: каждый боец — универсал. Любой из нас должен был уметь одинаково сноровисто орудовать винтовкой, закладывать фугасы, вести разведку, править артиллерией или пулемётом. Этот опыт не шёл ни в какое сравнение с нынешней Японской кампанией, где всё упиралось в технику. Бурские командос были партизанами, возведёнными в ранг элиты, со строгим снабжением и казённым спонсированием.
Впрочем, время шло, и за разговорами о минувших битвах мы с Жаном, наконец, перешли к делу.
— У тебя есть какие-либо сведения о «Черепахах»? — негромко спросил я, заканчивая с жареной куриной ножкой и вытирая пальцы салфеткой. — Поговаривают, японцы отряжают целую партию на Сахалин, дабы поддержать ваших «Лягушек».
Француз нахмурился, его лицо разом посуровело, а взгляд стал колючим:
— С какой целью интересуешься, Гриневич? Почто тебе сдались эти железные коробки?
— Праздный интерес, — я пожал плечами, небрежно отбросив в сторону обглоданную косточку. — Хочу доподлинно знать, куда им приложиться, дабы выжечь экипаж или сдетонировать боезапас. Ох, не хотелось бы в густом тумане напороться на угнанную «Черепаху»…
Жан нахмурился, его лицо посуровело, но в
— А ты не пробовал напрямую попенять Арисаке? — неожиданно предложил он, пригубив коньяк. — Полагаю, меж вами быстро завяжутся самые что ни на есть «дружеские» отношения. Он такой же, как и ты, отбитый на всю голову вояка, живущий лишь походной жизнью. Напросись с ним в поездку под предлогом изучения новой техники — дескать, надобно знать повадки зверя, чтобы успешнее его истреблять.
— А не слишком ли дерзко будет? — я приподнял бровь в искреннем удивлении. — Всё же я здесь — иностранец, гость незваный…
— Много ли ты знаешь казаков, что носят Орден Восходящего Солнца четвёртой степени? — француз расхохотался, ударив ладонью по столу. — Ты теперь птица высокого полёта, почти что летающая! Вон, сидишь, почиваешь, собственного собрата по перу в тарелке истребляешь.
Я опустил взгляд на груду костей, оставшихся от злополучной курицы. Настроение было двоякое: с одной стороны — мерзко от собственных игр, с другой — Жан подкинул занятную идею.
— Ну и гнида же ты, — усмехнулся я, вытирая губы салфеткой. — Но, чёрт возьми, в чём-то ты прав. Кто не рискует, тот, как говорится, не пьёт шампанского. Можно попробовать понаглеть — в конце концов, за спрос в лоб не бьют.
Дело оставалось за малым: как-то пересечься с начальником артиллерии, чьё расписание, казалось, было расписано по секундам самим императором. Однако здесь мне на руку сыграла французская разведка: их крайняя обеспокоенность появлением у японцев сорокапятитонных «Черепах» удивительным образом совпала с моей любознательностью. Уж не знаю, какие рычаги задействовал Клодель, но вскоре я получил приглашение на офицерское собрание — не казённое, а в сугубо неформальной обстановке, для узкого круга лиц.
В традиционном японском ресторане, в глубине парка, был забронирован отдельный зал. Когда я вошёл, то сразу почувствовал себя чужеродным элементом: вокруг, попивая тёплое саке, возлежали люди сплошь в полковничьих да генеральских погонах. Мои поручичьи знаки различия смотрелись на этом фоне, как заплатка на парадном мундире. Впрочем, вскоре кители отправились на вешалки, оружие — в пирамиду у стены, и офицеры, оставшись в одних лишь рубашках, стали куда доступнее.
Несмотря на снятые мундиры, дух субординации витал в воздухе. Застолье здесь походило не на шумную русскую попойку, где душа нараспашку, а на церемонию: никто не смел наполнить собственную чашку, ожидая жеста соседа. Речи текли плавно, витиевато, напоминая скорее поэтический диспут, нежели военный совет.
— Сегодня, — произнёс один из офицеров, едва касаясь губами края чаши, — луна так же безразлична к исходу боя, как и наши расчёты в штабе.
Сказано это было вкрадчиво, почти нежно, но я-то слышал истинный смысл: едкая, ядовитая шпилька в адрес штабистов, для которых живой человек — лишь математическая погрешность. Каждый из присутствующих здесь знал: пока рядовой греется в окопе под дождём, в дальнем кабинете уже отсчитана норма убыли. В эпоху, когда поле боя перемалывается стальными колёсами шагоходов и шквалом фугасов, смерть стала делом расчётным, сухим и статистически неизбежным.