Резерв высоты
Шрифт:
Как-то вечером в школу к Фадееву приехала Нина.
– Папа вместе с Иваном Степановичем Коневым уехали на фронт, - сказала она.
– Ему повезло!
Нина посмотрела на Анатолия озабоченным взглядом.
"Господи, что я говорю? - спохватившись, подумал Анатолий. - Ведь человек, отвоевавший первую мировую, гражданскую, финскую, ушел на четвертую войну. Это тебе, желторотый птенец, не нюхавшему пороха, война представляется кампанией, где можно отличиться", - казнил он себя за не к месту оброненное слово.
–
Не обратив внимания на его слова, она все так же озабоченно, тихим голосом продолжала:
– Я приехала сказать не только об этом. Понимаешь, с мамой творится что-то неладное. Она стала странная, очень своеобразно относится к войне. Утверждает, например, что немцы - это цивилизованная, гуманная нация, которая не допустит ничего плохого, не совершит намеренного зла.
– Как она может не видеть очевидного? Ведь немцы уже разрушили Минск, бомбят другие города, зверствуют в тех местах, которые захватили. Неужели она этого не знает?
– Знает, все знает, а сама без конца цитирует Гете, Гейне, Гегеля. Я ей говорю о фашистах, а она называет меня наивной девчонкой и смеется надо мной.
Фадеев внимательно слушал Нину. Он понял, Нина приехала за поддержкой, за помощью, она верит в него, если в трудную минуту обратилась именно к нему. Анатолия это взволновало, он очень хотел помочь Нине, но что же ей посоветовать? Надежда Петровна такая образованная женщина, знает жизнь, а допускает такие опрометчивые суждения! В чем тут дело?
– Все сообщения по радио и в газетах мама комментирует по-своему, продолжала Нина. - Ты, может быть, знаешь, что у маминых предков - в каком-то третьем или седьмом колене - есть немецкая кровь? Она и раньше подчеркивала это, а сейчас особенно, - с грустью и недоумением говорила Нина.
– Отцу, наверное, трудно было с ней? - спросил Фадеев.
– У мамы характер, конечно, сложный, но они ладили, - ответила она. Папа выдержанный, добрый, очень любит маму и всегда уступает, чем в какой-то степени избаловал ее. Мама умная женщина, и она не увлекалась диктатом, но признать свою ошибку для нее всегда событие.
Мозг Анатолия лихорадочно работал, но соображения, которые приходили одно за другим, он отбрасывал, как неподходящие. Наконец решился:
– Нина, ты слишком строго судишь Надежду Петровну, может, твои выводы поспешны?
Нина опустила голову. Ей и самой так бы хотелось быть неправой в оценке поступков своей матери и получить подтверждение этому именно от него искреннего, непосредственного парня!
– Может быть, и так, Толя, - сказала Нина, немного подумав, - но суждения мамы никак не вяжутся с тем, что происходит сейчас в нашей жизни, и так отличаются от общего настроения людей!
– Но может, в этой сложной ситуации, в которой мы сейчас живем, просто ярче проявляются какие-то сложные черты ее характера? - попытался уточнить Анатолий.
– Боюсь, Толенька, что не черты
– Да, это тяжело, - ответил Анатолий, по-настоящему входя в положение, сложившееся в доме Нины.
– Что же делать? - спросила Нина, глядя ему в глаза.
– Помоги ей разобраться в том, что творится вокруг, постарайся стать еще внимательнее к матери, не отталкивай ее резкими возражениями, убеждай, вместе обсуждайте сообщения с фронтов...
Говоря это для Нины, Фадеев удивлялся силе того чувства ненависти к врагу, которое зарождалось и крепло в нем. К врагу, так оглушительно разрушившему и его личное, фадеевское счастье.
2
– Капитан Богданов формирует эскадрилью на фронт, - сказал за завтраком Есин. - Подадим рапорт?
– Ты считаешь, что нас могут зачислить в нее? - обрадованно спросил Фадеев.
Сергей неопределенно пожал плечами. Вечером, освободившись от полетов, Фадеев подошел к командиру звена старшему лейтенанту Александровичу. Рассудительный и доброжелательный человек, он внимательно выслушал Анатолия и сказал:
– Ваши стремления, конечно, благородны. Но насколько вы будете полезны на фронте и кто будет обучать курсантов в тылу? Если вы считаете, что на фронте будете более полезны, я поддержу вас. Если же здесь вас заменить некем - я буду против.
Наутро они узнали фамилии инструкторов, отобранных для фронта. Сержантов среди них не было, только лейтенанты и младшие лейтенанты. Даже однокашник Фадеева Антонюк, всего на месяц раньше выпущенный из школы, который не отличался в летном деле, но имел звание младшего лейтенанта, и то летел на фронт! Это очень обидело Анатолия, и он решительно направился к Богданову.
– Товарищ капитан, разрешите обратиться? Возьмите меня на фронт, попросил он командира отряда.
– У меня всего девять самолетов, а желающих - двадцать восемь человек, ты двадцать девятый. Я записываю всех, кто обращается с просьбой, но готовятся пока двенадцать.
– Товарищ капитан, пожалуйста, возьмите меня!
– Тринадцатым или двадцать девятым?
– Тринадцатым, - выдавил из себя Фадеев и смутился: у многих летчиков к этой цифре особое отношение.
– Это интересно! - улыбнулся Богданов. - Я подумаю.
– Можно мне завтра снова обратиться к вам?
– Не надо, продолжайте обучать курсантов. Когда приму решение, скажу.
Интенсивность учебных полетов возросла до предела. Анатолий часами не покидал кабину. Когда заканчивались полеты с курсантами, он ухитрялся лишний раз слетать сам - для отработки техники пилотирования на боевом самолете.
В один из дней Фадеева и Есина вызвал Богданов.
– С завтрашнего дня вы - кандидаты для включения в эскадрилью, отправляющуюся на фронт. Теперь все зависит от вас.