Революция 2. Начало
Шрифт:
Оружие полетело к его ногам.
— Прекратим этот фарс, подполковник, — мрачно сказал Васильев и встал с кресла. Одернул мундир. Заложил руки за спину, словно бывалый арестант. — Я истратил последние патроны на вашего коллегу. Идемте, — приказным тоном добавил он. — Куда бы вы меня ни вели — идемте!
***
Истерзанный Петроград укрыла глубокая ночь.
На всех парах мотор влетел во двор Таврического. Рождественский привел арестованного в кабинет Петросовета.
Тщедушный
— Папиросу не желаете? — миролюбиво спросил Рождественский.
Бывший директор Департамента полиции брезгливо поморщился:
— Почему вы привели меня сюда, подполковник? Что у вас общего с этими шелудивыми господами?
Рождественский промолчал.
Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Керенский.
— А, Алексей Тихонович! — протянул он руку Васильеву. — Наконец-то имею честь познакомиться!
— Чем обязан? — нахмурился Васильев.
Керенский стряхнул со стула рассыпанную махорку и сел напротив.
— Очень по-деловому, — улыбнулся он нехорошей улыбкой. — Тогда оставим прелюдии. — Его глаза поменяли цвет. — Мне стало известно, что вы располагаете данными о месте погребения Григория Распутина-Новых. Это так? Будьте искренны, Алексей Тихонович! На кону ваше будущее!
Василев побелел лицом и сжал челюсти. Под кожей заходили желваки. Но слова сами собой прорывались сквозь стиснутые зубы:
— Да. Я знаю место. Где он. Похоронен.
— И где же? — Казалось, глаза Керенского светятся.
— В Александровском. Парке. На окраине.
— Расслабьтесь, Алексей Тихонович! — вкрадчиво произнес Керенский. — Вам сразу станет легче.
Арестованный директор Департамента полиции сдавленно застонал. Зубы его скрипнули. Костяшки на кулаках побелели. Веко задергалось. На виске заплясала жилка.
— Смелее, — подбодрил Керенский. Голос его был ласков, но у Рождественского по коже вдруг пробежал озноб. — Это ведь не государственная тайна. Да и вашего государства больше нет…
И первый жандарм его императорского величества сдался.
— Дайте перо и бумагу, — глухо проронил он. — Я нарисую схему.
Рождественский кинулся к столу и схватил какую-то прокламацию. Следом подал Васильеву огрызок копировального карандаша.
Химический грифель сноровисто клал линии на серую бумагу листовки. Уверенные штрихи складывались в карту Александровского парка.
«Господи, — подумал Рождественский и посмотрел в окно. — Когда же кончится этот бесконечный день?»
За высокими темными стеклами трепетали рукотворные зарницы. Это полыхало на другом конце Таврического сада здание Петроградского губернского жандармского управления.
Глава
Российская империя, Петроград, март 1917 года
Вагон третьего класса напоминал конюшню и устройством, и заполнявшим его запахом. Одуревшие от духоты люди плотно набили своими телами похожие на стойла помещения. В воздухе пахло табаком, луком и застарелым потом. Смесь человеческих миазмов не могла одолеть неизбывную вонь перегара.
Путешествие подходило к концу. Мучиться на жестких сидениях оставалось не более трех часов. Бессонов закрыл глаза и склонил голову набок.
Поначалу он сетовал на доставшееся место — прямо у прохода. Снующие туда-сюда суетливые попутчики все норовили задеть его локтем или громоздкой поклажей. Теперь же Евгений Степанович благодарил фортуну: когда открывалась дверь в тамбур, в застоявшемся воздухе образовывалось хоть какое-то шевеление.
Бессонов вслушивался в стук колес и пытался отвлечься от навязчивых мыслей. Телеграмма, присланная из Петрограда, выбила его из колеи.
Шломо воспользовался давно позабытым кодом. Старинный друг угодил в неприятности. Ко всему ему понадобился «жорж».
В проход заструилась новая порция воздуха. Кто-то открыл дверь в вагон.
— Граждане проезжающие! — засипел пропитой голос. — Будьте любезны сдать кошельки!
Бессонов открыл глаза. У дверей в тамбур дымил цыгаркой верзила в распахнутой шинели. Левый суконный борт топорщило что-то продолговатое.
— Не стесняйся, народ! — подбадривал налетчик. — На нужды революции собираем!
Из-за бугая вынырнул второй подельник. Совсем еще молодой, вертлявый и тощий. В руках он держал битый молью заячий треух.
— Это кто ж это тебя уполномочил? — встал было с места похожий на конторскую крысу мужичонка и тут же схватился за лицо, получив по сусалам.
— Тебе мандат показать? — пыхнул ему в лицо дымом бугай. — На-ка, глянь!
Из-под шинели вынырнул обрез винтовки. Головорез дернул затвор.
— Давайте без припадков, граждане! — снова просипел на весь вагон налетчик. — Скидывайте деньгу, и разойдемся полюбовно!
Мальчуган зашустрил по проходу. В подставленный треух полетели кошельки и бумажники. Здоровяк, хлопая оружием по ладони, топал следом.
До того как провонявшая кислым ушанка оказалась перед Бессоновым, он успел расстегнуть саквояж и запустить туда руку. Колючая деревянная рукоять парабеллума удобно легла в ладонь.
— Боюсь, мой юный друг, — кончиками губ улыбнулся Евгений Степанович, — я вынужден отказаться от вклада в революцию.
Под янтарным взглядом Бессонова парнишка перестал ухмыляться.