Революция 2. Начало
Шрифт:
После конвента Папюс уговорил Артура погостить у него на Монмартре. К девятьсот восьмому он уже превратился из подающего надежды оккультиста в признанного алхимика и самого известного из магов-каббалистов. Артур всегда относился к магии скептически, признавая лишь волшебство предметов. Жерар Папюс был иного мнения. С шестнадцати лет он старался проникнуть в замысел Великого Архитектора и фигурки воспринимал лишь как рядовые амулеты, созданные высшими силами для потехи.
«Зачем покупать эклеры, когда можешь захаживать к кондитеру? — говаривал он и, поглаживая забавную
Уинсли неизменно возражал — как всегда, чересчур язвительно. Ему нравилось кипятить и без того горячую кровь сына французского химика и испанской цыганки. Сразу же завязывался их бесконечный диспут. Папюс отчаянно жестикулировал, ерошил всклокоченные волосы. Его взгляд полыхал из-под забавно нахмуренных, изящных, почти женских бровей. Сэр Уинсли улыбался одними кончиками губ и подливал масло аргументов в разгоревшуюся жаровню спора. Папюс мог препираться до хрипоты, но был отходчив, и разговор всегда заканчивался миром. Его детская открытость и необоримая вера в свою правоту, его преданность избранному пути очаровывали Артура безо всякой магии.
Как ни парадоксально, именно это разногласие и стало залогом их приятельских отношений, с годами окрепших до настоящей дружбы. Сэр Уинсли даже простил алхимику однажды упомянутое в разговоре прозвище, чего ни один человек до Папюса делать в присутствии Артура не смел. В общем-то, с прозвища все и началось. Они познакомились в девяносто четвертом на открытом чтении второй части «Математических курьезов» Чарльза Доджсона.
— Вы знаете, сэр Уинсли, когда в детстве мне читали «Алису в Стране чудес», я представлял Безумного Шляпника именно так, — сказал Жерар, пожимая Артуру руку и задирая голову, а потом невинно добавил: — Рядом с вами я чувствую себя Мартовским Зайцем.
Присутствующие замерли, ожидая взрыва. Но Артур вдруг расхохотался и ответил, что сходство определенно есть.
— Вы знаете, я в юности тоже читал «Нюктемерон Аполлония Тианского», — продолжал сэр Уинсли, глядя сверху вниз на беспардонного французского коротышку, — и знаю, что ваш псевдоним означает «врач». Так что после недавнего признания Парижским университетом ваших достижений на поприще философии анатомии вы скорее не заяц, а живое олицетворение тавтологии, доктор Папюс.
Много позже Жерар принес извинения сэру Уинсли за этот нечаянный курьез, но к тому времени Артуру они уже были не нужны. Неординарный маг и алхимик смог завоевать доверие магистра британских Хранителей и прочно обосновался в узком кругу его друзей.
Любуясь с горы Мучеников видами утопающего в зелени Парижа, залитого июньским солнцем девятьсот восьмого и пропитанного ароматом цветущей сирени, Артур наслаждался шардоне и неспешными беседами. Папюс увлеченно рассказывал о последней поездке в Россию. Его безумная идея принести свет мартинизма в страну бурых медведей начала воплощаться в реальность. Не без гордости он говорил о признании великой ложи Аполлония Тианского в Петербурге и о растущей популярности московской ложи святого
— Русский император и члены его семьи проявляют значительный интерес к моим скромным трудам, — важно заявил Папюс, поднимая бокал, а потом признался, что был представлен царю Николаю и даже проводил для него спиритический сеанс.
Тогда же сэр Уинсли впервые услышал о Распутине. Алхимик отзывался о нем весьма нелестно.
— Так значит, он шарлатан? — подначивал Артур.
— Не думаю, — помотал головой Папюс. — Но, бесспорно, человек он бесчестный. За всей его напускной духовностью скрывается настоящий чернокнижник.
Размякший от белого вина и приятной беседы, Артур не стал продолжать тот разговор. Но теперь осведомленность Жерара приходилась очень кстати. В начале войны доктор Папюс вступил во французский армейский корпус и возглавил фронтовой госпиталь. То, что он вернулся в Париж именно сейчас, было большой удачей. Конечно, глупо рассчитывать, что алхимик сразу бросит все накопившиеся дела и поспешит в британское посольство. Да и насколько известно, Папюс покинул армию не добровольно, его комиссовали по состоянию здоровья. Но Уинсли очень надеялся, что телеграмма, а вернее, то, что он подписал ее прозвищем, подчеркнет важность разговора.
Это ли обстоятельство сыграло главную роль, или капитан Смит-Камминг и вправду совершил маленькое чудо, но всего через три дня после его визита в Мортлейк за сэром Уинсли прибыло авто. Через час он уже входил в кабинет директора Интеллидженс Сервис.
Капитан Камминг вскочил из-за стола и кинулся жать ему руку.
— Рад, что вы так быстро приехали, сэр Артур! — Смит-Камминг разливал по бокалам виски и был явно возбужден. — У нас будет время обсудить несколько моментов в ожидании звонка.
Сэр Уинсли откинулся на спинку кресла. Кабинет директора секретной службы был обставлен по-спартански. Все тут подчинялось скорее прагматизму, нежели эстетике. Громадный сейф в углу. Вращающийся стул у конторского бюро подле окна. Узкие стеллажи вдоль стен. Центр небольшой комнаты занимал широкий письменный стол и два кресла с высокими спинками. Над столом возвышался явно принесенный специально для сегодняшнего разговора телефонный аппарат. Сэр Артур, к своему неудовольствию, обнаружил, что слуховых рожков на аппарате два. Рядом с телефоном лежал набор для скорописи: листы мелованной бумаги, скрепленные в перекидной блокнот, и механический грифель.
— Мне все-таки до сих пор не ясно, сэр Уинсли, — продолжал директор секретной службы, — каким образом вы собираетесь обеспечить выполнение основной задачи операции?
— Я? — Артур пригубил виски и состроил скорбную мину. Обстановка кабинета и витиеватая речь капитана Камминга, вдруг начавшего изъясняться как стряпчий, наводили скуку. — Убийство — не моя задача. Это дело ваших полевых агентов.
— Видимо, я неверно выразился. — Смит-Камминг помолчал, подбирая слова. — Сэр Уинстон, должно быть, говорил вам, что устранить Распутина — это еще половина дела. Нам крайне нежелательно, чтобы в Петрограде даже заподозрили наше участие.