Ревность
Шрифт:
Наступит такое время, когда ему столкнувшись с непоправимой истинной реальностью придётся умыться собственными кровавыми слезами. Потому что когда-нибудь мы ответим за всё. Каждому из нас предстоит ответить за каждый свой поступок.
Ты пожалеешь… Поверь, Гера, однажды настанет день, когда ты поймёшь, осознаешь и очень горько пожалеешь, о том, что именно умудрился разрушить причём своими собственными руками. Лишь бы не оказалось слишком поздно, муж.
Со стороны могло показаться, что я смирилась, безропотно приняла уготованную Герой мне участь бесправной жены, когда даже предметы интерьера представляли для мужа большую ценность. Да, я терпела, глотала ставшие привычными тугие комки в горле, одевала наряды к ужину, укладывала волосы в причёску, наносила
— Как прошёл день? — единственный вопрос, который он изредка мне задавал.
— Как обычно, — неизменно отвечала я.
После окончания ужина мне следовало явиться в кабинет, что означало: «ты будешь делать мне минет». Или же я слышала: «Ступай в спальню, я подойду через полчаса», что означало я буду драть тебя во все дыры. Мой скулёж о том, что я не хочу, что я не готова, Гера не слушал. Он хотел, и он был готов — он брал свою законную жену.
Наверно я должна быть благодарной, ведь после того единственного случая он больше ни единого раза не поднял на меня руку… Но что такое ссадины и ушибы в сравнении с тем, когда болела душа. Когда, сгорая в адовом пламени изо дня в день, беспомощно угасала любовь, вера в неё, в нас, надежда на счастливое будущее. Телесные увечья наверняка смогли бы затянуться, обрасти мясом, покрыться рубцами, но душа кровоточила безостановочно. Не существовало лекарств от похожих ранений, не придумали бальзамы и мази если нечего перевязывать, оперировать, невозможно провести трансплантацию или заменить на протез. Я, следуя когда-то данному мужем совету, приноровилась использовать смазку. О том, чтобы в постели с ним испытывать привычное возбуждение не шло и речи. Совсем успела позабыть какого это плавиться в крепких руках любимого мужчины. Тот последний раз почти украденного мной любовного наслаждения у камина, в день, когда выпал самый первый снег…
Муж есть, любимого больше нет.
В один из вечеров незадолго до наступления Нового года Гера телефонным звонком предупредил, что вернётся домой поздно и я получила разрешение ужинать без него. Оповестив тётю и сославшись на плохой аппетит, укрылась в спальне. Последнее время её болезненный жалостливый взгляд полосовал мне душу похлеще Гериного равнодушия или грубости в постели. Я перестала ужинать с ней вместе, если муж отсутствовал. Завтраки и обеды, тоже старалась проводить уединённо: либо в спальне, либо в городе. Главное, чтобы не видеть порицания и жалости, плескавшихся за линзами очков доброй Марии Мстиславовны. Но видимо она понимала гораздо больше меня, потому что тактично молчала, едва качая головой всякий раз, когда я сбегала от неё, подгоняемая трусостью и малодушием.
Тем неожиданней показалось то обстоятельство, когда вечером со стороны улицы раздался шум подъехавших машин. Выглянула в окно. Гера ведь предупредил, что задержится, почему же вернулся раньше? Но какого же было моё удивление, когда первым к дому прошёл Прохор, приобнимая за талию двух громко хохочущих девиц. Муж вошёл последним, но увидев, что он никого не обнимал шумно выдохнула. Неужели я до сих пор способна испытывать ревность к мужчине, который в шаге от того, чтобы обернуть ненавистью мою неубиваемую любовь? Неловко замялась, не зная, как поступить. Гера не предупреждал о визите гостей. Стоило ли мне спуститься вниз, чтобы показать себя радушной и воспитанной хозяйкой? Но вдруг непрошенная мысль едва не спалила самоконтроль к чертям: «А мог ли его звонок быть предумышленным, чтобы спокойно отужинать в компании… хм, друзей, если их можно так называть».
Подобного я стерпеть не могла. Унижать меня за закрытыми дверями спальни — на твоей совести супруг, но перед посторонними — это за гранью. Приготовиться ко сну я не успела, поэтому переодеваться нужды не было. Домашнее тёмно-коричневое платье
Четверо людей с комфортом разместились в диванной зоне в гостиной. Хорошо, что не у камина. Иначе это был бы новый удар ножом точным попаданием в сердце. После единственной за долгое время близости, доставившей помимо незабываемого удовольствия, самые приятные воспоминания, которые я бережно хранила в раненом, но до сих пор бьющемся сердце, я считала каминную комнату своей личной территорией. Возможно, причина проста и банальна — там Гера ни разу не проявлял жестокости.
— Добрый вечер, — вежливо, без грамма сарказма поприветствовала всех. Тем не менее в первую очередь оценивая внешний вид двух дамочек, сидящих по бокам от Прохора. Девушки мало отличались друг от друга, разве что цветом волос: одна блондинка, вторая рыжая. Обе ярко накрашены, алые губы на пол-лица, которые скорее пугали, чем соблазняли. Но я женщина, может чего-то не понимала. Их одежда, мягко говоря, плохо соответствовала наступившей зиме. Те клочки ткани, которые едва прикрывали женские прелести, держались при помощи святого духа, не иначе. При малейшем движении всё колыхалось и шевелилось. Не знаю, что чувствовали мужчины при взгляде на этих…, хм, хорошо, женщин, но лично мне захотелось выдать каждой по махровому халату, а то ведь замёрзнут бедняжки, простынут ненароком. Дом у нас хорошо отапливался, но я всё равно подмерзала и в зимнее время предпочитала одеваться потеплее, во что-то шерстяное. Удивительно, что две чучундры, извиняюсь, женщины до сих пор не отморозили свои оголённые не по сезону телеса.
— О-о, Мира! Как хорошо, что ты пришла, — пьяно и слащаво протянул Прохор, — а мы отмечаем выгодную сделку, — он просветил меня о причинах сабантуя и вызывающе расхохотался, вызвав на моём лице непроизвольную брезгливую гримасу. Почему я не выносила этого хамоватого типа? Вроде мужик как мужик, ничего особенного. Ко мне особо не лез. Но рядом с ним меня словно озноб продирал, как при опасности. Неприятное чувство и непонятное.
— Зачем ты спустилась, Мира? — муж не пьян, но зол. Вальяжная поза исчезла, явив присутствующим хищника перед прыжком. Дамочки, которых мне так никто не представил, моментально, прочувствовав смену настроения, притихли, прервав свои глупые смешки, и переводили взгляды из-под огромных наклеенных ресниц с меня на мужа и обратно.
— Ты предупреждал, что задержишься, но задержка видимо пошла по иному сценарию, — не сдержала ехидно-пренебрежительной гримасы и демонстративно хмыкнула.
«Ты хозяйка в этом доме, Мира», — приходилось напоминать себе ежесекундно. Муж вскочил и за два шага преодолел разделявшее нас расстояние, схватил меня больно за руку выше локтя и потянул в сторону выхода.
— Поднимайся наверх и не вздумай спускаться, — высказался тихо, но грозно. Заледеневшие глаза сверкали неприкрытым гневом.
— Ты ещё запри меня для надёжности.
— Надо будет — запру, не сомневайся.
— Отпусти руку, мне больно, — попыталась вырваться, но безуспешно.
— Если ещё раз сунешь любопытный нос куда не просят, то будет намного больнее, — закончив угрозу, он отшвырнул меня брезгливо, как прокажённую. Горечь полоснула по живому, но я легко затолкала её поглубже.
— Можешь не утруждаться, компания у тебя подобралась хуже некуда. Так что я за счастье посчитаю не видеть ваших пьяных лиц.
— Мира, ты нарываешься, — разъярённое шипение в ответ, удивительно что ядом не брызгал.
— Ухожу. — Развернувшись, направилась к центральной лестнице и оттуда бросила напоследок гораздо громче и язвительней: — Уже ушла! Развлекайся муж! — Но я не уверена, что он расслышал.
Рассчитывала уколоть побольнее его, а в итоге из нас двоих испытывала гадливость лишь я. Гера же оставался непробиваем, как дубовый чурбан. Он хоть что-нибудь чувствовал? Или окончательно превратился в бизнес-машину, которая кроме работы ничего не замечала и ничем не интересовалась. Одичавшая жена, тётя, заменившая ему мать и отца — на всех плевать.