Ретенция
Шрифт:
Родители же вынуждены постоянно переживать, ощущая груз ответственности за детей, отчего их любовь всегда сопровождается требованиями, угрозами и даже шантажом. Родители делают всё, чтобы как можно жёстче контролировать своих детей. Это справедливо для многих родителей – кроме моей мамы, конечно. За мою сознательную жизнь в её поведении случались метаморфозы. В первые годы моего детства она была нежна и ласкова. А потом, когда появился Дэйв, она вдруг стала чёрствой и жёсткой, как засохшая булка. После того как Дэйв умер, она обмякла и сделалась аморфной. Иногда, мне казалось,
Я возвращаю в настоящее и продолжаю настраивать алгоритм под работу цингулярной коры. Я переключаю симуляцию в режим записи работы мозга и вижу невероятно детальную картинку. Изотропные электроды-датчики с наночастицами регистрируют то, что карбиновые в принципе обнаружить не могли. Видна активность каждой клетки мозга. Это примерно, как смотреть в бинокль на планету, которая вращается вокруг звезды в другой галактике, и видеть каждый камушек на её поверхности. Но как такое возможно? Мой мозг взрывается изнутри в мыслительном коллапсе.
Я слышу стук в дверь. Вздрагиваю и отключаю систему. Сиреневые мембранные плёнки на очках симуляции разделяются на треугольники и втягиваются в ободки.
– Трэй, вижу, вы за работой, – с улыбкой произносит Пош, входя в кабинет. – Не буду вас тогда отвлекать. Зайдите ко мне после обеденного перерыва. Нужно кое-что обсудить.
– Хорошо, – киваю я.
Ещё час до перерыва я бьюсь над загадкой новой технологии, пока, наконец, не понимаю, что мне нужен доброволец, чтобы проверить свои гипотезы на нём. Тод. Вот кто мне поможет. Я его заберу после обеда. Уверен, ему будет сложно мне отказать.
Кристини встречает меня у лифта. Я тру нос рукой, стараясь прикрыть щёку. В лифте она обнимает меня, кажется, даже сильнее обычного. Моё правое нижнее ребро пронзает острая боль, из глаза вытекает слезинка, но я стискиваю зубы.
– Трэй, что у тебя с щекой? – Кристини хмурит брови и одновременно округляет глаза.
– На тренировке вчера получил удар, – вру я, стараясь не смотреть ей в глаза.
– Ты же говорил, что бросил…
– Ну да, вчера что-то захотелось повторить… Тут такое происходит в Корпорации… Мне даже страшно.
– Ага. Ты знаешь, что у нас произошло?! – она взвизгивает, выпучив на меня глаза.
– Ну так, немного… Кто-то из коллег с этажа говорил про полицейских, – небрежно отмахиваюсь я, когда мы выходим из лифта.
Мы направляемся в её кабинет, Кристини что-то причитает по поводу случившегося. Я машинально вздрагиваю, когда мы проходим мимо той самой белой двери. На ней табличка «Ведутся ремонтные работы». Кристини берёт меня под локоть, это позволяет отвлечься от тревожных мыслей.
– Я сегодня уже сбегала за едой. Захватила даже две тарелки с картошкой и грибами. – Она замечает вопросительное выражение моего лица. – Ну это чтоб не бегать туда-сюда.
– А, понятно.
– Мама вообще пока запретила мне водить
– Ага. Понимаю.
– Знаешь, я ведь теперь за главную в отделе, – произносит она, когда мы входим в её кабинет.
– Эм, это как? – недоумеваю я.
Схватив меня за руку, она идет к кабинету Плантикса. По её начальственной походке я понимаю, что теперь это уже не его кабинет.
– Плантикса арестовали, – она открывает дверь, и яркий свет от большого окна бьёт мне в глаза. Дубовый стол занимает почти полкомнаты. Здесь нет компьютера, только стеллаж у стены с каким-то папки.
– За что? – недоумеваю я, хотя что-то мне подсказывает, что мне должно быть это известно.
– За нарушение дисциплины в отделе и за случай с полицейским позавчера. А ещё… ты ведь помнишь, я рассказывала тебе про историю с пропажей одного ключа от лаборатории в НИВПР, – говорит Кристини и плюхается в кресло у окна. Садись, – указывает она мне на чёрный стул напротив неё.
– Эм, вроде что-то припоминаю, – произношу я, сглатывая сухой ком и борясь с дрожью. Ноги подкашиваются, и я приземляюсь на сиденье.
– Полицейский зашёл в лабораторию хищных растений. Уж не знаю, как он туда попал, – она вновь хмурит брови. – И одно из растений выплеснуло ему кислоту на голову.
– Вот бедолага, – я с ужасом рисую себе картину разъеденного лица. Но в моём сознании крутятся слова Тода о том, что лучше бы он умер. – И что с ним случилось?
– Говорят, что парень свихнулся.
– То есть он живой?
– Да. Только говорят, что совсем плох. Бред, галлюцинации, в общем, психушка там уже… его даже в больницу Корпорации отвезли.
Я думаю, это отличный расклад. Я бы не хотел брать на себя ответственность за убийство, в то же время никто не станет слушать того полицейского, и он не сможет ничего рассказать про меня. Внутренняя часть моего я всё же внушает мне чувство вины за то, что я искалечил жизнь человеку, но я рационализирую свои эмоции и не позволяю им завладеть мною.
– Это всё ужасно… А зачем вы разводите такие опасные организмы?
– Это был старый проект «Плазмиды», ещё до моего прихода. Они хотели бороться с какими-то животными вокруг кукурузных полей с помощью хищных растений. Что-то пошло не так, проект заморозили, а какие-то образцы остались. Это из того, что мне известно. Я ещё с документацией не разбиралась.
– Ааа, – задумчиво произношу я. Ком в горле понемногу рассасывается.
– Знаешь, Трэй, что-то нехорошее у меня предчувствие насчёт всего происходящего. Раньше ничего подобного не происходило. Зачем кому-то лезть в НИВПР? – рассуждает она вслух. – Да и полицейские не ходили по этажам Центра. А ещё, – она замолкает, прислушивается к тишине. – А ещё мама сказала, что в регионах люди мутят воду. Много недовольных. Она туда теперь часто ездит.
– Да уж, печально всё это…
– Давай уже поедим, – она поднимается из кресла. Ещё пока резко и неуверенно, но пройдёт каких-то пару недель, и она ведь станет это делать медленно и властно.