Репетитор

Россик Вадим Евгеньевич

На широком простоватом лице хохлушки ясно отражалась борьба недоверия с надеждой. Я молчал, боясь излишним натиском только усилить ее сомнения. Наконец, все еще недоверчиво, Оксана спросила:

– А тебе-то какой интерес давать мне такие большие бабосы?

Я постарался развеять ее последние сомнения.

– Во-первых – это не подарок. Я даю тебе в долг, с отдачей. Во-вторых, куда-то же деньги нужно вкладывать. Почему, например, не в твою торговлю? В-третьих, хочу тебе помочь встать на ноги.

«В-четвертых, – про себя добавил я, – тебе, моя дорогая ночная фея, после

вторника будет смертельно опасно оставаться в Москве».

Оксана вдруг обняла меня и прошептала своим простуженным голосом:

– Если ты меня не обманешь, если сделаешь, как обещаешь – я, клянусь тебе, никогда этого не забуду. Все для тебя сделаю, все что ни попросишь.

– Ладно, договорились, – я осторожно высвободился из объятий и встал с постели. – Суп наверно уже готов. Сейчас я тебя буду кормить куриным бульоном.

– Поцелуй меня, – тихо попросила женщина. От избытка чувств на глазах у нее показались слезы.

– Ну, вот еще! – сменил я тон, боясь, что она вот-вот расплачется. – Сопливых олигархи не целуют!

8

На следующий день моей гостеприимной украинке стало лучше. Возможно, на ее самочувствии положительно сказалось мое обещание денег, возможно, подействовали лекарства. Во всяком случае, утром она по-своему отблагодарила меня за лечение и, таким образом, возродившись к новой жизни, начала собираться в дорогу. Мне Оксана велела не путаться у нее под ногами, поэтому я поудобнее устроился на постели и принялся рассеянно следить за сборами.

Наблюдая за хлопотами женщины, я вдруг подумал, что в последнее время меня стал окружать целый гарем: Лена, Оксана, Люда. Ирония судьбы: каждая из них мне по-своему дорога, и с каждой в самом скором времени я должен расстаться.

Мне скоро сорок, а чего я достиг? Ни дома, ни семьи, ни денег. Только скромная должность охранника в сомнительном предприятии. Может быть права Елена и смысл существования в том, чтобы как можно лучше устроиться в жизни? И ради сладкого куска лгать, совершать подлости и предавать тех, кто тебе верит? Исповедовать, так сказать, здоровый эгоизм.

Стержнем характера древних самураев, основой их личной чести, была верность своему господину. Со временем ее сменила верность родине. А если нет ни флага, ни родины? Что тогда? Тогда появляются директора заводов, которые не выдают зарплату работникам, чтобы на эту зарплату скупить у них же по дешевке ваучеры и таким бессовестным способом превратиться в собственников общенародного достояния. Тогда появляются офицеры, которые поставляют врагам оружие и даже собственных солдат продают в рабство, появляются следователи, подобострастно здоровающиеся за руку с ворами и прокуроры, строящие свои роскошные особняки рядом с особняками лидеров криминального мира.

Нормальным такой мир может считать лишь тот, у кого вместо сердца – кусок мяса, вместо души – дензнак, а главный орган – желудок. Идеалисты, типа покойного Александра Александровича, обманывают сами себя, служа верой и правдой такой системе. Они убеждают себя, что служат Родине, именно так – с большой буквы «Р», и сознательно закрывают глаза на то, кто теперь

их хозяин, кто отдает приказы, которые они добросовестно выполняют. Служа несправедливости, они умножают несправедливость!

От мрачного философствования меня отвлек певучий голос Оксаны:

– Чего нахохлился, орелик ты мой? Чего нос повесил?

Женщина подошла ко мне и ласково обняла.

– Хлопчик, не журись! Сейчас пойду на кухню, напеку пампушек и пообедаем.

– Эх, Ксана! Если бы все проблемы можно было решить с помощью пампушек, – вздохнул я.

После обеда я попрощался с Оксаной и еще раз велел ей завтра быть готовой к отъезду. Сентиментальная толстушка немного всплакнула, но я пообещал ей скоро приехать в Полтаву, и она сразу заулыбалась.

Людмила встретила меня в своей обычной манере – как будто мы расстались только вчера. В ее квартире за те пару лет, что мы не виделись, почти ничего не изменилось. В уголке старого серванта все так же пылилось несколько родительских икон, на столе лежали книги по медицине, на подоконнике стояли горшки с кактусами.

Сама хозяйка тоже изменилась мало. Люда выглядела лет на десять моложе своего возраста, и только складочки у капризно изогнутых губ предательски выдавали прожитые годы. Одета она была по-домашнему, показывая этим, что не считает мой визит особенным событием в своей жизни. Однако ее сияющие глаза говорили совсем о другом.

Мы обнялись, поцеловались, и Людмила пригласила меня к столу. Кулинарить она умела отменно, поэтому некоторое время я был полностью занят бараниной на ребрышках. За десертом мы поболтали о том, о сем, вспомнили кое-кого из старых знакомых. Люда немного рассказала о своей работе в больнице. Когда ужин закончился, я перешел к делу.

– Люда, мне нужна твоя помощь, – обратился я к женщине.

– Ты же знаешь, Сережа, для тебя – все, что смогу, – игриво улыбнулась Людмила.

Я не ответил на ее улыбку и серьезно продолжил:

– Я попал в сложное положение и без твоей помощи выпутаться мне будет очень трудно.

Поняв, что я не шучу, Людмила встревожилась.

– Сережа, я не спрашиваю, что случилось – сам скажешь, если сочтешь нужным, но чем я могу тебе помочь?

Я вкратце рассказал Люде о своих подозрениях и о том, что она должна сделать. Людмила не стала спорить, хотя и с сомнением покачала головой. Мне пришлось полностью раздеться, чтобы она смогла приступить к делу. Ее ловкие и сильные пальцы начали методично ощупывать меня.

– В первую очередь проверь под лопатками, – подсказал я ей.

– Почему именно там? – удивилась Людмила.

– Потому, что это место нельзя самому толком ни потрогать, ни разглядеть в зеркале.

– Ты прав, под кожей что-то есть, – сообщила мне женщина, проведя пальцами в указанном месте.

– Теперь это нужно извлечь. Только очень аккуратно, – продолжал я руководить ее действиями.

Людмила вытащила из шкафчика набор хирургических инструментов, уложила меня спиной вверх и ввела обезболивающее. Быстро приготовив все необходимое, она приступила к небольшой операции. Через несколько минут на блюдце лежала крошечная пластиковая капсула.