Ренегат
Шрифт:
Тем не менее, тишина — это возникающая необходимость, которою необходимо утолять. Только находясь в ней, возможно ясно соображать, обдумывать совершившие ошибки и проверить себя на трусость. Она, как берег, к которому мы иногда причаливаем, чтобы понять себя и скинуть тяжкий, накопившейся за время плаванья груз, и перед тем как, снова отправиться в океан житейской суматохи.
Можно бесконечно долго размышлять о маловажных вещах, которые занимают места в жизни не больше, чем чашка на столе, но меня кое-что беспокоит. Отныне за мной и моими тренировками будет присматривать Кроу. Считаю,
К тому же я пригрозила близящимся восстанием. Восстанием, которое освободит Богем, и, которое никогда не подымится. Ни в ближайшем будущем, ни в далеком. Никогда. Это все утихающие отголоски моих наивных фантазий. Никто не зайдет настолько далеко. Никто не осмелится пойти так далеко.
Но я хочу, чтобы все изменилось. Разве возможно жить так, как будто все время пребываешь на войне? Жертвы, жертвы, жертвы… Единственная цель — выжить. Будто принадлежащий определенным людям, выстроенный вокруг мир хочет, чтобы мы сдались; чтобы перестали бороться и смирились со своей злополучной участью.
Завтра состоится очередное испытание. И кто-то умрет. Возможно, это буду я. Не знаю… Но мне страшно. Сущий кошмар наблюдать, как умирает знакомый человек, и ты не можешь ему помочь, хотя знаешь, что способ есть.
Дожить бы до того дня, когда все окончательно и бесповоротно изменится в благую сторону; когда справедливо отменят эти бессмысленные испытания. Для этого мне нужно из всех сил стараться: стрелять без поражений, метать ножи точно в цель, пройти через все ужасные испытания. Клянусь, что Кроу не насладится моими неудачами! Я этого не допущу. Он не увидит моей смерти! Пускай каждая моя победа, каждый прожитый мною день станет его постыдным разгромом. Я буду бороться! И увижу его досадное падение.
Я содрогаюсь — кто-то, незаметно подкравшись сзади, касается моего плеча.
— Эй. — звучит тихий и успокаивающий голос Люка. — Все хорошо.
Он садится рядом. Мы недолго и, кажется, понимающе молчим.
Люк обнимает меня и поглаживает по голове. Странно, что время, беспощадное к другим, смилостивилось над нами, нашими отношениями, не подпортив их. Без Люка моя бы жизнь ничего не значила, без него не так громко билось мое сердце, и еще более уродливым казался мир. Хорошо, что мы, еще, будучи несмышленной мелкотой, нашли друг друга.
— Ждал, пока ты поднимешься, но, похоже… — умолкает он.
— Я собиралась, правда. — оправдываюсь я. — Хотела побыть одной, но совершила ошибку. Представляю, какого было тебе, одному.
— Ужасно, — молвит он, — но меня утешали мысли о девушке, которая меня не забыла, не променяла ни на кого другого…
— Она не могла. — щурюсь я, улыбаясь. Он думал, что я от него отрекусь? Наивный какой, хи-хи.
— …Которая, — продолжает Люк, — не потеряла свою детскую непосредственность и очарование.
— Прекрати, не такая я очаровательная. Не преувеличивай.
Видел бы он, какими выпученными, полными ужаса, глазами смотрел на меня Кроу. Будто никакая я не миляга, а подожженное огородное
— Никогда. — смеется Люк, обнимая меня.
— И не щекочи! — требую я. Вечно он так делает, отлично зная, насколько сильно это меня раздражает и, что я всегда гогочу, как гусенок.
— Я жутко соскучился. — оправдывается он. — И ты мне ничего не запретишь.
— Но не здесь же! — огрызаюсь я, обсмыкивая одежду. — Веди себя подобающе.
— Что с тобой произошло, Маверик? Ты стала чрезмерно застенчивой. Ну, ладно-ладно, идем. — говорит Люк.
— Ну, не знаю… А ты угостишь меня чем-то вкусным? — спрашиваю я, хлопая глазами. — Я уверена, что у тебя что-то для меня найдется.
Поднявшись в комнату Люка, первым делом принимаю душ, и, нарядившись в здоровенную тускло-голубую футболку и теплые свободные штаны, сажусь за стол.
Как я надеялась, Люк приготовил сырную запеканку с мясом, которою я лопаю так, что за ушами трещит. Не то, что бы я настолько проголодалась, но от аппетитно пахнущего, еще горячего — похоже, что мясо Люк сам запекал — блюда, меня невозможно оторвать. Хорошо, что он не хохочет с меня, когда я питаюсь говорить с полным ртом, хотя внятно выговорить хоть что-то не получается, от чего самой смешно.
Наевшись досыта и допивая согревающий чай, наконец-то открываюсь: выкладываю по порядку то, что обсуждал со мной Кроу. Пока я изливаю душу, Люк внимательно меня слушает, но не удивляется ни одному слову, будто обо всем осведомлен или лично присутствовал на встрече. Затем он меня успокаивает, будто я пережила небывалое потрясение и все еще нахожусь в шоковом состоянии, и укладывает спать. Я только рада его бескорыстной заботе.
— Ты знаешь, как мне удобнее. — говорю я Люку как можно серьезнее, подвигаясь к нему. Он хотел вновь лечь на диване, но я, нахлобучившись, вразумительным, и отчасти угрожающим, тоном отсекла, чтобы он лег рядом. Он не смог отказать, а теперь винит себя, потому что я с необычайным любопытством тщательно ощупываю его рельефные мышцы. Раньше он был тощим, как жердь, но сейчас… Словом, само удовольствие к нему прикасаться.
— Маверик, — смущенно усмехается Люк, — уже поздно.
Наверно, он намекает на то, что я перестаралась с телячьими нежностями.
— Что? — защищаюсь я. — Думаешь, один ты тосковал? Хорошо, ложимся спать. А говорили, что я зануда. Я не обижаюсь, но… — Я кладу голову на его плечо, и, он, запустив пальцы в мои волосы, стискивает меня в крепких объятиях так, что я начинаю задыхаться. — Мне бы хотелось провести больше времени с тобой.
— У нас все впереди.
— Ну да, — тяжело вздыхаю я.
Просыпаюсь от громкого хлопка. Впопыхах сообразив, что меня пуще ока оберегает, стоящий у закрытого шкафа, Люк, успокаиваюсь.
— Извини, — говорит он. — Не хотел тебя разбудить.
Снова растянувшись звездой на кровати, закрываю ладонями лицо. Я не выспалась и чувствую себя разбитой. Хоть Люк и дал мне хорошенькой взбучки за то, что я не позволяла ему уснуть, вчера мы все ровно еще долго говорили о несущественных мелочах. Теперь он смотрит на меня с жалостью, которою, очевидно, я у него вызываю своим плачевным видом.