Ремесло сатаны
Шрифт:
Это был зловещий признак… В обществе так прямолинейно отворачиваются лишь от тех, чья отходная уже пропета. От тех, кто упал, чтобы никогда не подняться больше…
Другая на месте Елены Матвеевны потеряла бы голову. Но Елена Матвеевна была дама с характером. И если вся эта пресмыкающаяся перед нею шушера заживо хоронит ее, она еще жива и не сказала своего последнего слова…
Но с фактами нельзя не считаться… Склад опустел, его пришлось закрыть. И не только потому лишь, что опустел, а «вообще» лучше было закрыть. Наступило такое время —
И уже не появлялась она владетельной герцогинею со свитой среди дам и барышень, искавших: одни — снисходительно подставленной для поцелуя бледно-восковой щеки, другие же — короткого, скользящего рукопожатия и, наконец, третьи — милостиво брошенного кивка…
Да и свита некоронованной герцогини объявила «забастовку» вместе с женами тайных советников и камергеров.
Куда девался армянский крез?..
Хачатуров, целовавший ее следы, подол платья, по десять раз в день умолявший по телефону принять его, Аршак Давыдович, которого она в глаза и за глаза величала своей комнатной собачонкою, перестал вдруг звонить, показываться…
Это задело Елену Матвеевну за живое.
И он туда же! Слизняк, ничтожество! Какая дерзость! Как он смеет?..
Несколько дней она выдерживала характер… Сам явится… Но Хачатуров не являлся. Гора не шла к Магомету…
Хачатуров жил в «Европейской» гостинице. Он снимал роскошные апартаменты за двести пятьдесят рублей в сутки. Поборов свою гордость, Елена Матвеевна позвонила к нему. Мальчик при телефонной станции отеля, прежде чем соединить с апартаментами армянского креза, полюбопытствовал:
— А кто изволит спрашивать?..
Лихолетьева, назвав себя, через минуту услышала:
— Их нет дома…
Так было несколько раз. Видимо, Аршак избегает. Значит, действительно сгущаются какие-то мрачные, низко нависшие тучи, если даже он, он спешит сжечь свои корабли…
Елена Матвеевна убедилась, что и с ее спокойной проницательностью можно ошибаться в людях.
Она считала Хачатурова своим рабом, предметом, бессловесной вещью, и вот, не угодно ли, этот раб, эта вещь избегает ее, не подходит к телефону.
Самолюбие Елены. Матвеевны было сильно уязвлено. А главное, не так самолюбие страдало, как неприятно сознавать, что вместе с охлаждением Аршака Давыдовича прекращается и тот обильный золотой дождь, которым этот армянский Зевс осыпал свою Данаю с берегов Мойки.
Дабы выяснить все окончательно, Даная решила сама пойти к Зевсу…
Надев густую вуаль, сумерками отправилась Елена Матвеевна в «Европейскую». У входа в апартаменты Хачатурова дежурил на коридоре его собственный лакей. Он знал Елену Матвеевну. Елена Матвеевна знала его.
Лакей сделал каменное чужое лицо.
— Их нет дома…
— Открой дверь!..
— Я же вам докладываю, ваше высокопревосходительство, что Аршака Давыдовича нету. А без себя приказали никого не пускать.
— Как ты смеешь, болван!
Высокая,
Знакомая передняя, знакомая белая гостиная-салон и знакомый голос откуда-то из глубины:
— Кто там?..
Елена Матвеевна пошла прямо на этот голос.
Сидя у горящего камина, Хачатуров полировал ногти. Семимесячный недоносок, взращенный в нагретом, тепличном воздухе, Аршак Давидович навсегда остался чувствительным к холоду, зябнущим. Его, словно какую-нибудь тропическую ящерицу, всегда знобило, и он искал нагретого воздуха. Вот почему этим июльским вечером пылал у него камин.
Сидя спиною к дверям, он увидел в зеркало приближавшуюся фигуру Елены Матвеевны. Увидел и пошевельнулся только затем, чтобы выразить свою досаду. Он передернул плечами, забросил ногу и остался сидеть, маленький, невзрачный краб с громадным носом и прозрачными, белыми, как у трупа, веками.
Вслед за Еленой Матвеевной Хачатуров увидел в зеркале растерянного лакея.
— Скотина, ведь я же приказал тебе! Вон выгоню!
— Аршак Давидович, я же не виноват. Она меня толкнула и сама…
— Ладно, пошел вон отсюда!..
Аршак Давидович и Елена Матвеевна остались вдвоем. Это был один из редких случаев, когда уверенное в себе самообладание покинуло Елену Матвеевну.
— Встать сию же минуту! Как вы смеете сидеть, когда входит дама!..
Аршак Давидович неохотно, как будто спина его с трудом отклеилась от спинки кресла, приподнялся.
— Извиняюсь, но врываться, когда слуга заявляет, что нет дома, тоже не совсем корректно.
— Не говорите глупостей, Аршак! Что все это значит?..
— Что такое, в чем дело?..
— Почему вы пропали? Не заезжаете, не звоните, сами избегаете телефона? Неужели вы такой, как и все, и на вас, как и на всех, подействовали какие-то глупые, нелепые слухи…
— Слухи? При чем здесь слухи! Все это время был очень занят.
— Заняты? Вы, Аршак? Не смешите, ради Бога! Чем? Выдумывали какие-то мраморные стойла для ваших московских конюшен?
— Почему мраморные? — не понял нефтяной король.
— Джентльмены так не поступают. Наши отношения обязывают вас к другому образу действий.
— Какие же, в сущности, отношения? Будем говорить откровенно. Если… если иногда вы снисходили ко мне, грешному, с высоты вашего величия, так ведь это же… это оплачивалось по-царски. Больше, чем по-царски!
— Негодяй, как вы смеете говорить со мной таким языком, таким тоном!
— Елена Матвеевна, я же предупредил, что буду откровенен. Иногда не мешает называть вещи собственными их именами. Ведь я же знаю себе цену. Имею мужество сознаться: я некрасив, почти урод и в Аполлоны Бельведерские ни с какой стороны не гожусь. Умом Вольтера — его блеском я тоже не обладаю. Но у меня десятки миллионов, способных увеличить мой рост, уменьшить нос и сделать меня умным, когда я говорю глупости. Комментарии излишни.