Рембрандт
Шрифт:
Однако мятежная половина семьи художника взглянула на такое простое дело, как совместная трапеза отца и сына, не более снисходительно, чем на свадьбу последнего. Корнелия наотрез отказалась что-нибудь изменить в их обычном скромном меню и сесть за стол втроем — отец, брат и она. Рембрандт и сам понимал, что это немыслимо: Арт и Ребекка всегда ели с ним за одним столом, и у него язык бы не повернулся отослать их есть на кухню, словно слуг в аристократическом доме. Да, это было немыслимо, но и обойтись без этого было трудно: у старой Ребекки была привычка соваться в разговор с неуместными замечаниями, а отношения между учеником
Если Арт возымел намерение затмить Титуса, то он мог и не давать себе столько труда. Хоть Титус явился в том самом костюме цвета бордо, в котором венчался, выглядел он не то что на десять, а на целых двадцать лет старше ученика: впалые щеки, заострившийся нос, бескровные губы. После женитьбы он стал еще апатичнее, и только возбуждение при мысли о возможности что-нибудь продать первому среди итальянских коллекционеров выводило его из состояния полного безразличия. Румянец оживлял его усталое лицо лишь тогда, когда речь заходила о том, что Медичи редко дают за картину меньше пятисот флоринов, или о том, что этот возможный покупатель, человек весьма набожный, захочет, вероятно, приобрести одно из полотен на библейские сюжеты. Уж не болен ли он? — спросил себя художник, усаживая сына во главе стола, между собой и Корнелией. Нет, не похоже. Видимо, слишком переусердствовал с Магдаленой.
— Над чем ты сейчас работаешь, отец?
— Над портретом госпожи де Барриос. Он почти закончен.
— Мне хотелось бы взглянуть на него.
— Как! Вы его еще не видели? — вмешался Арт де Гельдер.
— Но ведь портрет находится не здесь. Я полагал, что отец работает над ним у де Барриосов на Бреестрат.
— Верно, но они охотно разрешают его смотреть, — возразил ученик. — Я, например, побывал там уже два раза.
— Кроме портрета госпожи де Барриос, я пишу «Лукрецию» и «Поругание Христа», — сказал Рембрандт, стараясь отвлечь внимание от выпада Арта.
— Что бы ни говорила госпожа Лингелбах, а самое лучшее в пироге с мясом — это почки, — вставила старая Ребекка. — Мясной пирог без почек — не еда.
— Совершенно верно, госпожа Виллемс. Полностью с вами согласен, — поддакнул Арт. — «Поругание Христа» — настоящее чудо, а «Лукреция» выглядит так, словно все краски в ней смешаны с золотом.
— Она закончена? — осведомился Титус. — Мне кажется, такая вещь может заинтересовать герцога.
— Нет, она не совсем завершена. Правда, учитель? Вы же сами говорили вчера, что собираетесь поработать еще над платьем и драпировкой.
Рембрандт кивнул ученику и, вероятно, слишком сухо, о чем тут же пожалел: от молодых трудно ожидать, что они сумеют скрыть свою ревность или преданность. Кроме того, художника глубоко трогало неумение молодого аристократа из Дордрехта казаться веселым
— Знаете, ваша милость, Хинкели купили еще одну корову, — объявила старая Ребекка.
— В самом деле? Это будет очень удобно для нас, — отозвалась Корнелия. — Все молоко они сами не выпьют; значит, остатки будут продавать нам по сходной цене.
Девушка сказала это с не по годам взрослым видом, который позабавил и восхитил ее брата. Он рассмеялся своим прежним полувеселым, полунасмешливым смехом и, протянув руку, ласково потрепал сестру по пышным волосам.
— Смотрите-ка! Она уже стала хозяйкой, да еще какой прижимистой! — сказал он. — Рано же она научилась женскому ремеслу. Значит, скоро сбежит из дому и выйдет замуж.
— Я? — с холодным достоинством бросила она, отстраняясь от Титуса. — Пока я нужна отцу, я никуда не уйду.
А ведь в былые дни мальчик так любил ее: купал, таскал на плечах, клеил ей из цветной бумаги игрушечные домики, с нежностью и терпением отвечал на бесконечные вопросы, гладил эти волосы, к которым она не позволяла ему теперь прикоснуться.
— Налей брату пива, Корнелия, — велел художник. — Разве ты не видишь, что в кружке у него пусто?
Нет, того, чего Рембрандт ожидал от этого обеда, так и не произошло. Все оставшееся время Титус почти не раскрывал рта, а когда его все-таки вынудили рассказать о сиятельном госте, он ограничился несколькими скупыми фразами. Козимо молод, ему лет девятнадцать; он ревностный католик, с людьми сходится трудно… Оставалась одна надежда — что в мастерской дело пойдет лучше. Арта, конечно, удержать внизу не удастся, но по крайней мере Ребекки и Корнелии с ними не будет.
Однако к тому времени, когда они втроем привели в порядок небольшую мастерскую и приготовили все к приходу Медичи, нежность к сыну, еще недавно переполнявшая художника, уж почти выдохлась. Титус говорил о своих делах, рассказывал, что в этом году продаст больше гравюр и полотен, чем в прошлом. Конечно, основой его маленького предприятия остаются картины отца, но к нему стали заглядывать и другие художники, кое-кто из молодых, к которым стоит присмотреться — со временем они, пожалуй, сделают себе имя. Вот, к примеру, Мартен Бомс. Он весьма оригинален и со вкусом пишет ландшафты, маленькие пасторали в мягких коричневых и зеленых тонах. Замечания свои о Мартене Бомсе Титус делал почти тем же тоном, каким он говорил о шедеврах, окружавших его сейчас, и трудно было сказать, имеет ли он представление о том, насколько огромно расстояние между Мартеном Бомсом и Рембрандтом ван Рейном.
— Да, я видел одну из его вещей на аукционе, — отозвался Арт де Гельдер, который нарочно пачкал свой красивый наряд, перетирая каждую вещь в мастерской, хотя Титус предложил всего-навсего смахнуть пыль со стула, предназначенного для герцога. — Вернее сказать, я лишь предполагаю, что это была его работа. Сейчас такое множество художников пишет эти зеленые пошлости с коровами и овцами, что их не отличишь друг от друга.
— На пасторальную живопись большой спрос.
— В самом деле? А я и не знал. Вот жанр, в котором мне никогда не хотелось попробовать свои силы.