Рембрандт
Шрифт:
Несколько недель Рембрандт молчаливо предавался негодующему самоуничижению, а затем, чуть ли не с радостью, согласился на все условия. После покупки Сегерса ему не попадалось на глаза ничего, что могло бы пробудить в нем прежнюю алчность коллекционера, и он не хотел держать в кармане лишние деньги; а если неудовлетворенные кредиторы при встрече с ним на улице отворачивались в сторону, то они по крайней мере перестали врываться к нему в дом и нарушать его покой. Отчет за первый же месяц убедительно доказал, что Хендрикье и Титус ведут дела гораздо успешнее, чем сам Рембрандт. У него были теперь только две обязанности: учить и писать, и на это оставалось столько времени — все долгое напряженное утро и весь спокойный, ничем не нарушаемый день, — что художник только диву давался, как
В отличие от остальных амстердамцев, Рембрандт, как и доктор Тюльп, отнюдь не восторгался красивым и гордым зданием новой ратуши. Он был одним из немногих, кто сожалел о старой ратуше, «по счастью», как говорили амстердамцы, уничтоженной пожаром и уступившей свое место новой с ее модной каменной облицовкой, ровными, монотонными рядами окон и куполообразной башенкой посередине двускатной крыши под угрюмым серым небом. Что-то в этой постройке напоминало ему нахального выскочку.
Очутившись в середине просторного зала, Рембрандт мельком и без всякого волнения взглянул на четыре огромных, еще ожидавших картин, простенка — два длинных прямоугольника над богато украшенными каминами и два больших тимпана, расположенных высоко над полом между сводом потолка и верхом аркады второго этажа. Все это пространство должно было заполниться произведениями Говарта Флинка, его бывшего ученика, который первым предал его; но Рембрандт знал об этом уже много месяцев, и горечь давно прошла. Он работал над тем, над чем хотел, творчество его, как феникс, возродилось из пепла нищеты и позора, и он был удовлетворен. Сейчас Рембрандт думал о «Святом Петре, отрекающемся от Христа», который стоял у него дома на мольберте: сплошные алые и красно-коричневые тона, огонь, тень, и божественное лицо, выступающее из мрака, чтобы с упреком напомнить о сбывшемся предсказании. Поэтому его раздражали не столько пустые простенки, ожидающие картины, сколько запах сырой штукатурки и пронизывающий холод — здание было построено совсем недавно и солнце еще не высушило его.
Молодому бургомистру тоже было холодно в его кабинете на втором этаже. Набросив на плечи плащ, он сидел за столом, который был завален кучей бумаг, скрепленных восковыми печатями и перевязанных лентами. Яну перевалило уже на четвертый десяток, и он становился все больше похож на свой портрет — может быть, потому, что реставрация династии Стюартов грозила не меньшими европейскими осложнениями, чем ее падение, а может быть, потому, что у бедняжки Греты было за это время два выкидыша. Рот у него стал решительный и даже суровый, лоб пересекла горизонтальная морщина, пока что еще единственная, взгляд приобрел стальную остроту. Но, увидев посетителя, он встал столь же почтительно, как и раньше, и, торопливо выбравшись из-за своей пергаментной баррикады, обнял его. Веймары, Сиксы, Тюльпы — для всех этих семей Рембрандт ван Рейн был их собственным художником, некоей фамильной принадлежностью, и ему как на людях, так и наедине надлежало выказывать все мыслимые знаки уважения. И когда гладкая кожа Яна коснулась щеки стареющего мастера, Рембрандту пришло в голову, что, будь он популярнее у широкой публики, к нему никогда не относились бы так тепло в этом узком кругу: дружба с ним давала молодому бургомистру право считать себя несколько непохожим на тех, с кем он общался.
Присев на край стола, Ян расспрашивал Рембрандта, как идут дела на Розенграхт. Процветает ли маленькое товарищество? Привыкла ли уже Корнелия к школе для девочек и нравится ли ей там? Какие картины пишет сейчас художник, кроме великолепного «Петра, отрекающегося от Христа»? Ах, вот как! Два портрета Титуса, отдельные фигуры апостолов? Ему не терпится взглянуть на них, а так как Грета уже выздоравливает, они с ней скоро зайдут к ван Рейнам. Ни торопить события, ни поворачивать разговор так, чтобы перейти к изложению дела, не было никакой нужды — беседа, как и предвидел художник, кончилась тем, что
— Итак, чем же я могу быть вам полезен?
Не потребовалось и объяснять, как будет удобно, если Титуса досрочно объявят совершеннолетним: выслушав просьбу, Ян немедленно вызвался передать ходатайство в городской совет.
— Ответа вам придется, вероятно, ждать несколько месяцев — дела здесь рассматриваются крайне медленно, — прибавил он, удрученно глянув на заваленный бумагами стол. — Но я уверен, что совет не откажет. Ах, если бы все, что я хочу сделать для вас, удавалось так же легко!
— Видит бог, — помолчав, отозвался Рембрандт, — я не допускаю мысли, что мне придется снова просить об услуге вас, вашу матушку или вашего тестя: вы и без того сделали для меня более чем достаточно.
И, подняв руку, он застегнул ворот плаща.
— Но вы же еще не уходите, учитель? Посидите со мной.
— Нет, Ян, вы заняты — весь стол у вас завален бумагами. А мне пора — я предупредил учеников, что загляну к ним до того, как они закроют мастерскую.
В таком случае мне остается лишь проводить вас вниз.
Это — понял Рембрандт — еще один способ выказать уважение: человеку не вредит, когда все видят, что его обнимает за плечи сам бургомистр. Пройдя треть пути по лестнице над головами тех, кто расхаживал внизу по мраморному полу, Ян Сикс посмотрел на головокружительную перспективу арок, аркад и резных капителей, остановился и вздохнул.
— Не могу глядеть на эти пространства и не думать при этом, что сумели бы сделать с ними вы! — сказал он.
Что было ответить на это? Рембрандт не мог даже пожать плечами, потому что на них еще лежала рука Яна.
— Поверьте, я пытался, я в самом деле пытался, — добавил его спутник.
«Так не говори мне об этом!» — подумал художник, чувствуя, как кровь приливает к щекам.
— Не сомневаюсь, Ян, и это было очень любезно с вашей стороны. Вы же знаете: я искренне признателен вам, — отозвался он.
— К несчастью, вам не за что питать признательность. А было бы за что, не передай городской совет все это дело в руки старого Фонделя.
Рембрандт повернулся спиной к просторному холодному залу и оперся локтем о балюстраду.
Оказывается, все произошло не так, как он убеждал себя: он был не просто позабыт, когда решалось, кому из художников передать выгодный и почетный заказ. Его не в меру преданный друг отправился-таки к Фонделю, несмотря на предостережения тестя, тщетно объяснявшего, что между художником и мейденским кружком существует давняя вражда. Ян Сикс не мог поверить, что пригласят не Рембрандта, а другого, особенно когда узнал, какие сюжеты выбрал поэт для будущих полотен. Сцены, изображающие восстание и воинские подвиги, сцены, которые должны напоминать о победоносном завершении долгой борьбы с Испанией, — кто может выполнить их лучше, чем автор группового портрета в Стрелковой гильдии? Разумеется, каждый человек, даже одряхлевший поэт, который стал слабоумным и перешел в католичество, понимает, что способен сделать для ратуши такой художник, как Рембрандт.
Но, увы, слабоумный поэт не понял этого: в своей обычно напыщенно-снисходительной манере он объяснил, что сцены будут относиться к войне с Испанией лишь символически, потому что изобразят они другие эпизоды борьбы за свободу, взятые преимущественно из классической истории, — такие сюжеты будут отлично гармонировать с мраморными аркадами. Вон в том, например, тимпане — Рембрандт невольно глянул через плечо — разместится замечательное полотно, изображающее первого голландского мятежника, батава Юлия Цивилиса, который вместе с вождями племен клянется на мечах изгнать римлян из родной страны. И кто же сделает это, кто заполнит второй тимпан и оба простенка над каминами? Флинк, одно имя которого уже вызывает смех. Пресмыкаясь перед мейденцами, он сумел обеспечить себе пять-шесть тысяч флоринов, не говоря уже о том, насколько такой заказ упрочит его репутацию. Спорить бесполезно — выбор уже сделан. Только Флинк сумеет воссоздать подлинно классическую атмосферу, только он передаст в цвете и линиях поэму, в которой Фондель описал, каким должно быть искусство, призванное украсить ратушу и облагородить умы горожан.