Рельсы

Мьевиль Чайна

А в остальном — кому какое дело?

Всем наплевать. Представь, что ты сальважир, или даже пара сальважиров, которым надоело делать то, что они делают. И, может, у них уже есть на примете другая работенка. Тогда им достаточно просто понять, что им больше не по душе то, что раньше казалось по душе. Для следующего шага этого довольно.

— Остается один вопрос, — сказала Кальдера. — Это… — она встряхнула флатографией, — то, что ты хочешь? Копаться в древних отбросах? Быть может, на свете найдется кое-что получше этого. А может, просто что-нибудь другое. Подумай. У тебя

есть еще пара часов.

— А что потом? — спросил Шэм. — Через пару часов?

— Потом мы уезжаем. Тебе надо решить, едешь ты с нами или нет.

Глава 40

Откуда ни возьмись прямо на плечо Шэма упала Дэйби. Кальдера подпрыгнула. Шэм даже не поглядел на зверушку, которая стрекотала и фыркала прямо ему в ухо.

— Ключ, который ты оставила, — сказал он.

— Для сиделок, — ответила Кальдера. Она шла к дому. — Они хорошие люди. Мы долго выбирали. Деньги есть. Папу Биро заберут в санаторий. — Она закрыла глаза. — Потому что нам надо сделать дело. Вот.

— Но вы даже не знаете, куда они поехали!

— Биро знал, — сказала она. — С памятью у него беда, но это он так никому и не выдал. У нас его машина. В ней все секреты. Плюс то, что ты нам говорил.

Шроаки метались из одной забитой утилем комнаты в другую, где вместо потолка было небо и воздух вместо части стен, потом в третью, наполненную тиканьем часовых механизмов, гудением дизелей и инструментами. Они собирали вещи, сгружали их на тачки, выстраивали по линейке в кухне. Вытаскивали из шкафов одежду, растягивали ее, пробуя на прочность, проверяли на ощупь толщину и теплоту, нюхали, не завелась ли плесень.

— Но погодите, — недоумевал Шэм. — Я слышал, ходят слухи, что вы едете в Паровозодень. Это же еще не скоро!

— Значит, сработало, — сказал Деро.

— Паровозодень, — объяснила Кальдера, — это когда мы сказали, что поедем. Пустили слух, чтобы выиграть немного времени и убраться отсюда раньше, чем кто-нибудь очухается и кинется за нами в погоню.

— В погоню?.. — переспросил Шэм. — То есть ты правда думаешь?..

— Вне всяких сомнений, — сказал Деро.

— Да, — сказала Кальдера. — В погоню. Слишком много слухов ходит о том, что искали наши мама с папой. — И она потерла большим пальцем об указательный жестом, означающим деньги.

— Ты же говорила, что не в них дело, — сказал Шэм.

— Не в них. Но слухам не прикажешь. Так что… — Она прижала палец к губам.

Мысли Шэма неслись, мозги крутились, словно колеса поезда на полном ходу.

— Почему вы хотите ехать? — спросил он.

— А ты разве нет? — сказала Кальдера.

— Я не знаю! — Исследовать. Находить новое. В таком духе. — А как же мои… моя семья? — сказал Шэм, потом задумался. Погодите-ка. Разве Воам и Трууз будут переживать, если он сейчас поедет со Шроаками?

Да, будут. Но они будут переживать и тогда, когда он, став очень плохим врачом, годами будет безрадостно тянуть свою лямку.

— Я думаю, — произнес он медленно, действительно стараясь думать, — что они желали мне добра, возможно, даже хотели, чтобы я обзавелся

собственной философией.

— Я думал, философия только для капитанов, — сказал Деро.

— Доктора, бывает, тоже становятся капитанами. Хотя я не уверен, что они загадывали так далеко. — Зато Трууз и Воам хорошо знали одно — ему надо найти свое дело в жизни, заполнить пустоту в душе, — ради этого они отправили его на рельсы, подумал он, и его сердце сжалось в тоске о них.

— Деро, — сказала Кальдера. — Веди. Так ты хочешь философствовать? — спросила она у Шэма, когда брат ушел. — Заболеть тем или иным животным? Искать в нем смысл? Сделать его центром своей жизни? — В ее вопросах не было и грана насмешки. Она сгибалась под тяжестью непомерной ноши. — Есть места, — продолжала она, — где рельсы поднимаются наверх, на твердую землю.

— Да, рельсореки, — сказал он.

— Да. Некоторые из них уходят в горы. Пересекают нагорья.

— А потом спускаются где-нибудь далеко от того места, где вошли. Но все равно они все спускаются и вливаются назад, в рельсоморье.

— Некоторые заходят в мертвые древние города наверху.

— И выходят из них, — сказал Шэм. Кальдера посмотрела на него.

— Какая тяжелая, — сказала она. О своей ноше, не об истории. Шэм взял у нее то, что она несла, и сам понес на пирс. Там он остановился и стал смотреть.

Что-то двигалось к ним, мелькая между буграми рельсоморья. Вдоль всего пути его следования из земли торчали острые морды любопытных кротов. Это ехал Деро, и ехал он на… Да, на поезде.

Тупорылый укороченный локомотив с небольшим количеством вагонов сзади. Под крышей — стеклянные иллюминаторы. Дэйби сразу устремилась к нему на разведку. Локомотив был бронированный, без трубы. Он не давал вообще никакого выхлопа, по крайней мере, Шэм ничего не увидел и не почувствовал. А ведь рельсы, по которым он шел, были не электризованы.

— На чем он ходит? — прошептал Шэм.

Из приближающегося транспортного средства выглянул Деро. Глянул на Дэйби, которая, наполовину сложив крылья, чертила над ним круги.

— Кальдера, — крикнул Деро.

Она встала перед Шэмом.

— Ну вот, мы уезжаем, — сказала она ему. Бросила взгляд через отверстия в окружающих скалах на открытые рельсы. Путаница проводов здесь, лабиринт стрелок там. — А ты? Поедешь с нами, Шэм?

И тут Дэйби закаркала прямо как ворона, таким звуком, которого он никогда не слышал у нее раньше, словно она поняла, что ему сказали, и пришла в возбуждение. А Деро опять крикнул:

— Кальдера, давай быстрее.

— А что, если это будет ужасно? — брякнул Шэм. — Что, если все кончится слезами? Нельзя сказать, чтобы не было никаких предостережений. Ты сама говорила мне, что надо держаться от них подальше!

Кальдера ничего не ответила. Они с братом повернулись одновременно и стали смотреть на дом. Шэм знал, что они думают о папе Биро. Глаза Кальдеры наполнились слезами. С минуту они оставались мокрыми. Потом она усилием воли подавила их.

Шэм мог пойти с ними. Тогда он не стал бы помощником доктора, и кротобоем тоже не стал бы. Он стал бы кем-то другим.