Реквием
Шрифт:
— Ты же знаешь французскую поговорку: «Мужчины уходят с тоненькими женщинами, а возвращаются с округленными».
— Это на простом языке означает, что округленные мы нисколько не теряем, когда дома, точнее, в постели... Если ты выдаешь это за комплимент... — Она снова хмурит лоб над меню и принимает решение: — Крабы, филе из телятины... Салат. А тебе?
— То же самое. А пить что будем?
— Это я предоставляю тебе.
Ужин проходит приятно, то есть без лишней болтовни, но постепенно мной овладевает меланхолия, потому что я по опыту знаю, что к концу трапезы люди обычно заводят серьезные
— Что это ты скис? — спрашивает дама.
Вот в чем отрицательная сторона длительного сожительства — люди знают друг друга как свои пять пальцев.
— С чего ты взяла? Просто переел.
— Не бойся, я не собираюсь вешаться тебе на шею.
— Ты маленько переоцениваешь мою боязнь.
— Ты знаешь, порой на меня находят такие приступы одиночества, что я начинаю ощущать его, как физическую боль...
— Ты не исключение, — успокаиваю ее. — В наше время все больше людей чувствуют себя одинокими. Остальные же напрасно ищут уединения. В общем, редко кто доволен в этом отношении.
— Тебе бы только шутить.
— Над кем? Над самим собой?
— За последние годы я во многом стала другой, — замечает Маргарита, словно не слыша меня. — Катастрофа с Тодоровым... Второй брак, оказавшийся не меньшей катастрофой...
— Насчет второго ты мне не говорила.
— Потому что мне стыдно... Долгое время я сама себе не смела сознаться.
Она задумчиво глядит на темный фасад противоположного дома, на котором мерцает зеленая надпись огромной световой рекламы. Надпись весьма загадочная, так как две ее буквы перегорели, отчего смысл слова окутан мраком неизвестности.
— В сущности, с точки зрения домашнего благополучия это был вполне приличный брак. Муж занимал хорошую должность, отличался хорошими привычками. Из дома на работу, с работы домой; зайдет разве на полчасика выпить рюмочку с друзьями. Словом, не в пример тебе: сегодня ты здесь, а завтра и след простыл. А может случиться, уедешь в один прекрасный день и не вернешься вовсе...
— В один прекрасный день... — повторяю я. — В один прекрасный день с любым может случиться. Свалится откуда-то кирпич, стукнет тебя, и...
— Какой муж... — продолжает она копаться в своих воспоминаниях. — Кроткий, тихий, старательный...
— Тебе достался идеальный муж, прости его Господи.
— А как вел хозяйство. Его любимым занятием по вечерам был подсчет расходов за день... При этом не упускал случая, чтобы пожурить меня, если надо... А чего мне стоило выклянчить у него на новое платьице. Если и удастся, бывало, то глядишь, уже и сезон прошел...
— Сама виновата: надо было зимой просить на летнее платье, а летом наоборот.
Я отпускаю эти вздорные шуточки в надежде, что она опомнится и прекратит свои излияния, потому что мне и неловко, и неинтересно вникать в чужие дела. Что же касается Маргариты, то она не испытывает ни малейшей неловкости, так как настолько привыкла ко мне, что я для нее ближе любого мужа, и потом, она относится к той категории людей, которые не могут не высказать при случае того, что накопилось у них на душе.
— Тихий, мухи не обидит... — продолжает женщина. — Покончив со счетами, достанет газету, просмотрит телевизионные
«Чего доброго, начнет рассказывать, как они занимались любовью с этим тюфяком», — с паническим страхом думаю я.
— Вроде бы вполне приличный брак, — повторяет она. — И полная катастрофа.
— А дети? — пытаюсь перетянуть Маргариту на более здоровую почву.
— Дети? По-твоему, при слове «дети» все должно мигом становиться на свои места. Можно подумать, что женщина ничего не должна знать, кроме материнских чувств.
— Я далек от таких мыслей. Просто мне вспомнилось, как ты в свое время мечтала завести ребенка.
— Мечтала, потому что у меня было другое... у меня был ты. Или я воображала, что ты у меня есть... Но когда руки обременены двумя детьми...
— И притом теткины руки...
— Не бойся. Не в таком они у меня забросе. Но и не сидеть же мне с ними с утра до ночи. Тем более их, как мне кажется, это не особенно забавляет. — Она на минуту замолкает, кладет белую руку чуть выше своего пышного бюста и говорит замирающим голосом: — Просто у меня тут, понимаешь, пусто... Это проклятое ощущение пустоты...
— Это проклятое ощущение пустоты исчезает, как только появляется грудная жаба, — философски замечаю я.
— Ты просто несносный, — вздыхает женщина. — Изверг.
— Я это уже слышал. Преимущественно от мужчин. — И после паузы продолжаю: — Ты без конца спрашиваешь: «Ты понимаешь?.. Ты понимаешь?» Хорошо, понимаю. Но скажи мне в таком случае, чего ты ждешь?
— Ничего я не жду, — тихо произносит Маргарита.
– В том-то и дело, что ничего не жду. Именно поэтому мне захотелось увидеться с тобою снова... так, без особых причин... Думаю: через несколько лет сообразишь, что могла побыть с ним еще один-два раза и не побыла, и будешь локти кусать, упустила, мол, случай.
Она смотрит на меня, а глаза ее какие-то рассеянные и даже, может быть, не видят меня.
— Странно, однако мне вот пришло в голову... мы с тобой тоже о многом не поговорили... мы вообще говорили не так много... ты тоже отличался тем, что молчал, как чурбан, или делал вид, что не понимаешь, о чем речь... И все же у меня не было такого ощущения, что мне чего-то недостает, у меня тут не было пустоты, и не потому, что ее заполняла грудная жаба, нет, душа моя была полна другим...
— Была полна иллюзий...