Реквием
Шрифт:
– А теперь поезда пустые ходят.
Успокоившись немного, Лена снова легла рядом с Инной. А та пугающе неподвижным взглядом уставилась в потолок. «Может, я ее чем-то обидела?» – заволновалась Лена, чутко прислушиваясь к дыханию подруги.
А та сама ненавязчиво напомнила о себе тоскливым вздохом.
6
– Борись за жизнь, – тихо произнесла Инна.
– Хочешь сказать, что впереди меня ждет немало открытий, ради которых стоит задержаться на этом свете? Не исключено, что и теперь еще я чего-то не успела испытать и попробовать? Чего-то такого, что мой строгий разум не мог и предвидеть?
– Не злись, пожалуйста. Но когда припечет, оттягивать агонию не стоит. Добиться отсрочки можно только ценой определенных уступок. Но они слишком дорого обходятся. Не сосредотачивайся на болезнях и невзгодах, бросай работу и продолжай писать до последнего, пока не похолодеет рука, держащая перо. Не распыляйся. Торопись. Ты еще много успеешь. Да, кстати, ты привезла мне обещанный журнал с твоим интервью? Не зажилила?
Лена открыла тумбочку и достала из-под вороха Кириных газет припрятанный экземпляр.
– Зачем скрываешь от сокурсниц?
– Потом узнают, когда…
Инна жадно вцепилась в глянцевую обложку.
– Не каждый день наших подруг балует пресса своим вниманием. С картинками? Не обидишься, если я не утерплю и сразу прочитаю или хотя бы полистаю, просмотрю?
– Валяй, если не устала, – с нарочитым безразличием ответила Лена.
Конечно же, ее волновало мнение подруги.
– Со вкусом подобраны фотографии. Хвала редактору! Текст легкий, прямо-таки воздушный, похожий на экспромт. И умный. Не корпела над ним месяц, с ходу отвечала на вопросы корреспондента?
– Так точно, товарищ командир, – с улыбкой ответила Лена, поняв, что интервью Инне понравилось.
– А у меня уже ни на что не хватает сил. Болезнь четко ограничила и обозначила сроки пребывания на земле. Храм мечты давно разрушен. Больше не поют соловьи в моем сердце. Иду на дно. Я в мире скорби, в ловушке тоски, в тенетах страха. Не увильнуть от расплаты. Собственно, за что? Моя судьба – рок или Её величество Случай не вовремя вмешался? А… не все ли равно теперь!
– Ты совсем не предполагала? Пребывала в полном неведении?
Лена участливо склонилась над подругой.
– Были некоторые нехорошие предчувствия, но не верилось. Не хотелось видеть причинно-следственные связи в запутанной информации организма, изнуряющее упрямство не оставляло в покое и заступало дорогу разуму. Вот и переусердствовало. Оно же как мракобесие.
А теперь вот снедают страхи. Вечность в глаза глядит. Вырисовывается ошеломительная перспектива познать тайну тайн… Остается молиться всенощно. Свою верхнюю ноту я уже взяла. Этот – последний, самый короткий и страшный отрезок… – Инна не закончила мысль, задохнулась волнением. – Терзаюсь отчаянием, что-то скорбное жжет, грызет меня изнутри, подавляет. Я неуклонно превращаюсь в еще ходячего мертвеца. Вот оно, катастрофическое крушение жизни. Приходится признать основополагающее единство всех вещей. – Инна чуть покривила губы. – Смерть уже заявила на меня свои права, проникла во все мое существо, щитом безразличия не удается от нее отгородиться. Я уже не помышляю без лекарства о сносных днях, избавленных от дикой боли, которая является, когда ее меньше всего ждешь. Коварная беда не сразу дала о себе знать, долго и подло подкрадывалась, а потом лавиной, всей тяжестью навалилась. Это рубеж… Смерть догнала меня. Не повернуть ее вспять. Все возможности организма исчерпаны. Не победить мне химеры больного, измененного состояния сознания. Я скоро буду погребена угрюмой
– Правильно делаешь, что рассказываешь. Я по твоим следам пойду.
– Помню, перед первой операцией, как перед казнью: шок, страх, надежда… Прощаешься и смиряешься… Но то были цветочки. Только я в том не отдавала себе отчета. Выйдя из больницы, я строчки из Данте вспоминала: «Я расслышал трепетанье моря. За спиной остался ад».
А когда второй раз туда же попала – я тогда перед операцией уже хорошо полежала в больнице на предмет многократных облучений и повторных химий, – долго передвигалась, не отлипая от стен. Не было сил радоваться, не могла ярко выражать свои чувства. Внутри себя сделалась как бы пустой или трухлявой. И в душе только усталость, горечь и совсем-совсем немного любви. «Жизнь не в Красную Армию!» Помнишь эту нашу присказку? Офицеров тогда очень уважали, ими гордились.
Лучше бы забиться в истерике, чтобы хлынули невыплаканные слезы, невысказанные проклятья судьбе, чтобы стало легче и я вновь почувствовала бы себя живым человеком. Да-а, после драматических событий к жизни относишься по-другому. Но ведь главное – выжила!
А теперь пора со всем и всеми распрощаться. Финал. Мир для меня рухнул. Все карты биты. Ставок больше нет. Игра проиграна. Бесславный конец? Но цель имеет только человек, хоть и не всякий. У человечества нет единой цели. Там все вразнобой. Но большая история остается в памяти человечества, а история одного человека – нет. Только в семье. Я просчиталась! Сегодня не самый мой трудный день. Что еще ждет впереди? На какой день и час придется пик страданий? Бредни всё это. Борюсь сама с собой. Это самое сложное. Помнишь, Жанна сказала: «Какая самонадеянность не верить в Бога!»
В бессвязных фразах и в голосе Инны Лене слышалась напряженная монотонность молитвы. То на самом деле была мольба о пощаде, просьба о помиловании, тайная надежда…
«Мысли путаются. Бредит? Тоска в её душе пустила слишком глубокие корни, не вырвешь. Сыта она ею по горло. Как тут вдохнешь в нее веру?» – Лена тяжело вздохнула, поддавшись настроению подруги. И тут же опомнилась, но не нашлась, как выйти из затруднительного положения, и только горько пошутила:
– Теперь для нас тоска из разряда противников перешла в категорию главных привилегий. Ох уж эта наша фанатичная тяга к счастью!
«Боже мой, какое сердце надо иметь, чтобы такое переносить? Какую душу надо иметь, чтобы вместить столько горечи?» – молча стонала Лена.
Охваченная неотступной тупой тоской, Инна лежала, свернувшись калачиком, зажав ладони между колен. Она показалась Лене маленькой обиженной девочкой с осунувшимся, болезненно-землистым, как у старушки, личиком. Свет фар от случайной в ночи машины на миг осветил подругу. Лицо ее сделалось плоским, безжизненным, как на старой, сильно выцветшей фотографии.
– Хорошему человеку не страшно уходить, – пробормотала Лена, чтобы как-то примирить Иннины чувства.
«Жизнь тяжелым катком неудач и болезней неоднократно прошлась по ней вдоль и поперек. И вот опять судьба подставила подножку. И теперь ей уже вряд ли подняться. Как подступиться, что бы такое предпринять, что позволило бы Инне хоть на короткое время воспрянуть духом? Чем положительным разжечь ее угасающее сердце и разум? О чем поговорить? Мол, положись на меня? Глупо. Зачем что-то говорить? Чтобы лишний раз убедиться, что все это уже ни к чему? Задача высокой категории сложности. Уж лучше помалкивать в тряпочку. Иннино выражение», – сама задает вопросы и сама себе отвечает Лена.